Если российское правительство не сумеет проиграть Украине на поле боя,
действовать придётся российским дипломатам. Они добьются того, чего
не добились военачальники.
Даже если глава государства,
подстёгиваемый общественным мнением, вручит дипломатам список того,
что Россия должна получить с противника — Украины, Европы и США,
по мирному договору, —
примерно
такой: репарации на сумму золотого запаса, ценнейших патентов
и произведений искусства на сдачу; запрет иметь определённые вооружения;
запрет на определённые виды деятельности; казнь, в полном соответствии
с ретроактивно изменёнными законами побеждённых государств, всех
участвовавших в антироссийской деятельности — их первый,
но не окончательный, список будет на несколько сотен тысяч человек;
постоянная инспекция на предмет возобновления или укрывательства
антироссийской деятельности; воздушные удары в случае попыток пересмотра
положений договора, например, кассации вышеупомянутых приговоров,
— дипломаты не смогут его навязать побеждённым.
Те
на каждый пункт будут надменно говорить: «Это неприемлемо!», «Это
нарушает наши законы!», «Это будет мне стоить переизбрания!», «Да
поймите же: …», «Позвольте Вам объянить: …».
А российские дипломаты и рады будут (учитывая, что
предательство для них — высшая самореализация)
втянуться в дискуссию, войти в положение и помогать другой стороне,
вместо того, чтобы отвечать: «Вы не в том положении, чтобы принимать
или не принимать что-либо», «Ваш основной закон отныне — наша воля;
приведите свои законы в соответствие», «Ваша внутренняя политика
не касается нас, пока обеспечено исполнение условий мира», «Не надо мне
ничего объяснять; я этого не просил», «Я не собираюсь ничего понимать; я
здесь, чтобы продиктовать условия мира».
И не то, чтобы
дипломаты не понимали, в теории, сути этого коммуникативного акта. Они
сами большую часть своих карьер переговаривались в положении побеждённых
и слышали то, что сами должны будут теперь говорить; а своим
подчинённым, напротив, диктовали свою волю, ни с чем не считаясь.
Но занять эту позицию по отношению к низложенным Белым Богам они
не сумеют. В мозгах чего-то нет.
Есть понятие
мёртвых зон воображения,
введённое Дэвидом Грэбером, и как раз и описывающее это явление:
могущественному не нужно ничего знать или понимать. Когда социальное
взаимодействие требует интерпретации условий и обстоятельств, этот труд
перекладывается на зависимую, угнетённую, слабейшую сторону. Это
явление, кстати, может быть одной из причин
когнитивной тени.
Я
думаю, что Новокузнецкая философская школа, в моём лице, может
прояснить это понятие, увязав его с самыми основами гносеологии.
Знание
или понимание — не только вид частной умственной деятельности,
но и социальное взаимодействие; и не какое-нибудь, а изъявление
покорности. Познать или понять значит подчиниться. Само намерение
познать что-либо подразумевает признание, что существует неподвластная
реальность, которую познающий бессилен сокрушить или игнорировать.
Господину
и победителю ничего знать не нужно. Он не познаёт реальность, а творит
её. Ему ни к чему детали, которые он, не разбирая, сокрушит могучим
ударом. Чукча — не читатель, а писатель; властелин — не исследователь,
а вершитель.
А вот существу подчинённому жизненно необходимо
знать расклады, настроение и намерения начальства. Всякое знание — это
знание о том, как угодить сильным, или избежать их внимания. Фрэнсис
Бэкон писал, что знание — сила, а я укажу, что знание — признак
слабости. Силой оно может быть только в сравнении с ещё слабейшими,
не имеющими даже знаний.
Константин Крылов некогда писал, что
мышление, как таковое — признак проигрыша: победителю думать незачем
(а я добавил, что ум — во-первых,
уязвимость, а во-вторых,
осадок мгоголетнего подчинения).
Вышеописанная уступка реальности — часть этого проигрыша, но есть и
другие — например, стремление говорить членораздельно, в чём
господствующие не нуждаются, провозглашая свою волю миру торжествующим
нечленораздельным рёвом, свободным от соблюдения каких-либо ограничений
языка.
