Цымбурский

Вчера, около семи утра, умер Вадим Леонидович Цымбурский.

Я так надеялся, что он переживёт этот год, ну хотя бы этот год. Он уже не надеялся. В последнем разговоре – по телефону, второпях – Вадим сказал, что у него больше не осталось зла жить.

Именно зла, даже не сил, не желания: последние годы он жил и боролся с болезнью только потому, что хотел рассчитаться. Подвести итоги, воздать по заслугам – и людям, и обществу, и миру.

И он смог – благодаря своей решимости, и, пожалуй, друзьям. У него, жившего в Подмосковье, в крохотной квартирке, с мамой и целой оравой кошек, было на удивление много друзей (я бы даже сказал – почитателей, если бы это слово не звучало выспренне и помпезно). Сейчас я не могу поимённо назвать всех, кто был с Вадимом в его последние годы и благодаря чьей помощи и поддержке он продержался на этом свете ещё несколько лет. Упомяну двоих – Глеба Павловского, взявшего на себя расходы по дорогостоящему лечению, и Бориса Межуева, предпринявшего гигантские усилия по подготовке к изданию трудов Вадима, и чей вклад в сохранение наследия Цымбурского невозможно переоценить.

О самом Вадиме можно говорить много – и, добавлю, нужно говорить много. Есть люди, заслуживающие уважения, почёта, даже почестей, но не воспоминаний. Но Цымбурского забыть невозможно. И дело даже не в том, что он говорил или писал, но и в том, каким он был – и кем.

Вадим Леонидович Цымбурский был великим мыслителем.

Эти слова не требуют кавычек или стыдливых оговорок – «это мы так говорим сейчас, из вежливой скорби». Нет, это именно так, и это было так. Это было, попросту говоря, видно.

Лучше всего об этом сказала одна девушка, видевшая его всего-то раз в жизни, и в обществе вполне блестящем – «да, там было очень много умных людей, но он был другой».

Да, так. Он был другой – и он был один.

* * *

Существует немало определений мышления, более или менее удачных. Но основных подходов два. Если кратко, первый предполагает, что человеческая мысль – это примерно та же способность, что есть и у собачек, и у кошечек, просто человек сообразительнее, больше помнит, быстрее шевелит извилинами. Отличается ли чем-нибудь человек от очень умной собачки – вопрос, от которого отделываются заклинаниями типа «скачок, дающий новое качество». Даром что никто не понимает, как это оно на деле. Зато такой подход позволяет кое-что выяснить о человеческом уме – ну хотя бы измерить «ай-кью».

Что касается второго подхода, он с качества начинает, точнее даже постулирует это самое качественное отличие. Нет, человек – не животное, у него экзистенция и неповторимая индивидуальность, особый мир, микрокосм и всё такое прочее. На вопрос, точно ли каждый мужик с улицы — микрокосм, обычно отвечают в том духе, что потенциально-то оно так, а вообще-то настоящие люди – редкость, один на тысячу. Чем таким замечательнее кошечек и собачек все остальные двуногие, остаётся в лучшем случае неясным. В лучшем, потому что в худшем придётся ответить – «ничем», а это типичная соблазнительная неправда, за которую к тому же уже тридцать три раза заплачено.

На самом деле, – ну или, если хотите, по моему скромному мнению, — мышление человека отличается от смышлёности зверя не скоростью переработки информации и не экзистенцией макрокосма. Оно отличается от него своим предметом. Человек является человеком не тем, как или чем он думает, а тем, о чём он думает. Это главное, остальное – техника.

Если кратко. Человек способен думать о том, что его непосредственно не касается и коснуться не может. Например, об отдалённом прошлом или о будущем, которого он никогда не увидит; он понимает, что мир существовал до него и будет существовать после, что есть места, которые он никогда не увидит, и люди, с которыми он никогда не перемолвится и словом. И тем не менее, всё это невидимое может быть важным – и о нём нужно думать.

Эта способность думать о том, чего нет, даёт человеку немалые преимущества. Например, способность принимать решения и выносить суждения, которые природный индивид принимать и выносить не может. Животное бывает хитрым и смышлёным, но некоторые суждения ему просто не под силу. Например, оно не может выбирать место жизни: оно слито с ландшафтом и с популяцией. Олень живёт там, где родился, даже не понимая, что может быть иначе. Все олени способны уйти в другое место – но именно все вместе, это решение популяции в целом. Человек – один – способен бросить всё и отправиться в неизвестность, как уходили русские землепроходцы в поисках лучшей доли. Он способен принять решение, которое в природе доступно только тысячам сознаний, слитых родовой силой.

Это потому, что человек – особое существо: индивид, обладающий свойствами популяции. Можно даже сказать, что каждый человек – подобие вида, породы, воплощённой в одном представителе.

Именно это и делает каждого человека уникальным, неповторимым, «вселенной в себе». Тайна индивидуальности состоит именно в универсальности, в стянутости на себя той силы, которую природа отдельному существу обычно не даёт. В том же самым состоит и пресловутая человеческая трагедия: обладая сознанием потенциально бессмертного существа (а популяции и роды не знают старости и смерти), он обречён, и знает это.

Договаривая до конца. Индивидуальный разум – это оксюморон. Мы живём внутри оксюморона, и поэтому наше сознание не может не быть разорванным и противоречивым.

Но – дальше. То же, что отличает человека от животного, отличает великого мыслителя от простого мыслящего двуногого. Великий мыслитель – это не просто «очень умный человек» — и даже не всегда умный человек, если ум понимать как способность выкручиваться из всяких жизненных ситуаций и устраивать быт. Многие истинно великие люди как раз такой способностью не обладали, иногда до смешного. Но зато мыслитель обладает способностью принимать решения и выносить суждения, которая обычно даётся большим человеческим общностям – таким, как народы и страны. По сути, они сами являются народами и странами. Платоновское Государство существовало – им был сам Платон. Гоббс был Левиафаном. Александр Зиновьев выразил это проще всего: «я – суверенное государство из одного человека».

Поэтому перед великим мыслителем стоит выбор. Он не привязан к месту и времени своего рождения. Он может уйти от них очень далеко – даже во внечеловеческие пространства. И если он остался здесь, сейчас, с нами – это было его решение.

Вадим Цымбурский был гением, а в это понятие входит универсальность. Он оставил огромное и разнородное наследие: так, его филологические и исторические труды ещё ждут прочтения и признания. Но в центре интересов были страны и народы – а точнее, одна страна и один народ.

Он выбрал Россию и воссоздал её в своей мысли. Свою Россию, которую мы теперь можем принять или не принять – и как способ осмысления реальности, и как проект – но пройти мимо которой уже невозможно. Мысль неотменима.

* * *

Излагать геополитическую концепцию Цымбурского – продуманную, проработанную в деталях, с полемикой и ответами на полемику – я не хочу и не буду. Это тот случай, когда оригинал заведомо лучше любой копии, в том числе и том числе и по части конспективности. Сам Вадим Леонидович излагал свои идеи многим и по-разному, он умел быть доходчивым. Один такой текст мы сегодня републикуем – читайте. Я же хочу поговорить о том, как видится его концепция со стороны.

Геополитика – слово, обозначающее учение о взаимодействии пространства и политической воли. В частном случае – о взаимодействии государства (как аппарата управления людьми и вещами), человеческих масс (объединённых в синхронические единства классов и социальных слоёв и диахронические единства народов и наций) и ландшафта. Если совсем коротко, геополитика изучает то, что в русском языке называется «странами» — то есть единства власти, истории и земли. Страны – и то, что с ними происходит. Или может произойти: геополитика, в отличии от исторической науки, знает сослагательное наклонение. Более того, она начинается как раз там, где сослагательное наклонение начинает иметь смысл. Это вносит в геополитические конструкции нормативность, «ценностную заряженность», как выражался Цимбурский: геополитика не может не учить, «что делать», и в особенности – куда идти, во всех смыслах.

Русская история, увиденная с этой точки зрения, предстаёт в веках одним огромным походом. Во все стороны – на Восток, на Юг, даже на Север – но более всего на Запад. Поход, закончившийся, с точки зрения традиционной геополитики, полным разгромом: русские, некогда владевшие полумиром, оставили все завоёванные рубежи, были изгнаны, разбиты, и теперь защищают последние линии обороны. Точнее, не защищают – потому что защищать непонятно что и непонятно зачем. Всё пропало, океаническая анаконда задушила-таки своими кольцами неуклюжего сухопутного Бегемота.

Остаётся смириться с поражением и пойти в полон к победителям – как предлагали и предлагают всяческие сторонники «европейского пути». Или, если нет – искать пути отомстить победителям, для чего пойти в полон к их врагам – к чему в итоге пришли «евразийцы». Причём именно в полон, потому что в другом качестве нас никто не возьмёт – это понимают, в общем-то, все.

Цымбурский увидел третий вариант. Русское геополитическое отступление конца двадцатого века – это не только и не столько разгром и поражение. Это естественный конец любого похода: возвращение домой.

Для этого дома Цимбурский нашёл имя, которое и стало чем-то вроде визитной карточки учения. Остров Россия.

Этот оксюморон – с точки зрения традиционной геополитики, построенной как раз на противопоставлении «континентальных пространств» «островным» — знают, кажется, те, кто не знает о Цымбурском ничего.

Что стоит за этим образом? Именно то, чего всегда не хватало России – не настоящей, а мыслимой, «России философов».

Россия, представленная в русской мысли до Цымбурского – это нечто неприкаяное. Или это потерянная часть Европы, которую сама Европа почему-то отвергает. Или это часть Азии, Великой Степи, которая напрасно пыталась цивилизоваться и которой нужно вернуться к своим истокам. Под которыми чаще всего понималась «ордынская государственность», ещё один оксюморон в ряду прочих, потому что ордынство и государственность – противоположные вещи, Орда – это система ограбления, а не защиты. Впрочем, ордынские истоки тех форм «государственности», с которыми мы имеем дело сейчас, отрицать сложно… Наконец, самый ходовой и самый бессмысленный образ: Россия как «мост между Европой и Азией», распяленной между двух самодовлеющих сущностей и посредничающей между ними. На это Цымбурский ехидно замечал – что это за мост, по которому никто ничего не возит?

Что же такое – «Остров Россия»? Это самодовление, самодостаточность, самостоятельность. Способность быть миром в себе и для себя – и обойтись без остального мира, который, по сути, морок, и одержимость которым стоила русским крови, пота и слёз, не дав ничего взамен. Земли, страны и народы, которые мы потеряли и о потере которых так скорбели, на самом деле не стоят нашей привязанности к ним. Это всего лишь «лимитроф», хотя и «великий» — пространство, достойное лишь голой манипуляции, точечного минимизированного вмешательства. Только исконно русские земли – это настоящая Россия, всё остальное – это «завоевания и приобретения», которые могут быть полезными или вредными, но которые никогда не станут нами. Нельзя любить одежду больше собственного тела, даже если это роскошные ризы – а геополитическое облачение России, все эти «прибалтики и кавказы» на роскошные ризы никак не тянут. Обладание ими возможно, но не обязательно. Сейчас нужно вернуться к себе и обратиться в себя.

Разумеется, у всякого образа есть его искажённые подобия. Образ «Острова России» — когда идея стала популярна – этого не избежал. Цымбурского стали назвать апостолом нового изоляционизма, проповедником автаркии и певцом железного занавеса. С другой стороны, концепция была замечена и подхвачена властями в пропагандистских целях.

В частности, пресловутая «суверенная демократия» — это ни что иное, как бездарная карикатура на концепцию Цымбурского. Бездарная, да, и карикатура, конечно же – но именно на неё.

Тут стоит сказать пару слов о политической позиции Вадима Леонидоваича; Сам он относился к россиянским властям и их идеологии с холодным омерзением, умеряемым только требованием объективности. Для их реальной, непарадной идеологии он нашёл убийственно точные формулировки. В частности, именно ему принадлежит определение россиянской власти как корпорации по утилизации советского наследия. Корпорация ему этого, кстати, не простила – когда пришло время воспользоваться его идеями, их автор остался не у дел: «во власть» звали любую сволочь, гнусь, мерзость, но не его.

С другой стороны, он не демонизировал этих людей, поскольку хорошо их понимал – в частности, делал удивительно точные прогнозы, в том числе и краткосрочные, «на случай». Сейчас, перечитывая интервью и комментарии Цымбурского, с удивлением понимаешь, до чего удачно были угаданы некоторые вещи – в том числе те, которые на текущий момент были вовсе не очевидны. Разумеется, ему приходилось ошибаться, как и всякому, кто берётся рассуждать о близком будущем – но даже эти ошибки куда более осмысленны, нежели писания штатных пропагандистов и штатных же оппозиционеров. Кстати, к нашей оппозиции Цымбурский относился крайне скептически – и поделом… Но сейчас это всё если не прошло, то, во всяком случае, остыло.

Вернёмся к главному. Что делать с тем, что оставил нам Цымбурский?

Сейчас уже очевидно, что определённая часть его концепций обречена на признание, быструю банализацию и забвение авторства: «ну это все знают». Другая, скорее всего, вызовет неприятие – ожесточённое и молчаливое, потому что открытая полемика даже с мёртвым гением – штука опасная, вступать в неё себе дороже. Ещё одна предсказуемая неприятность – делёжка трупа между сектами интеллектуалов: как только капитализация наследия повысится (а это неизбежно), станет престижно числить Цымбурского в предтечах… Всё это, повторяю, вещи неизбежные и ожидаемые. И хорошо, если хотя бы части того, что сделал Вадим, будет осмыслено, развито и преодолено. То есть — пойдёт в дело.

* * *

Как-то раз Вадим рассказывал мне, как ему построили гороскоп. «Представляешь, — рассказывал он, — мне сказали, что я всю жизнь буду сидеть в тюрьме, а идеи мои распространяются».

В тюрьме он и в самом деле сидел – как ещё назвать одиночество, непризнанность, смертельную болезнь? Теперь он свободен — а что будет по ту сторону бытия, не знает никто из живущих. Как говорил Гераклит, «людей после смерти ждёт то, чего они не знают и чего не ожидают».

Мы, живущие, остаёмся с тем, что осталось.

Осветит ли мне путь чугунный факел? Заговорит неговорящий голос?

Я вижу, как нас видят, отстраняя, чтоб лучше разглядеть последний раз...

Никто не знает берега другого. Никто не вынет драгоценный образ

из этой неизвестной колыбели. Никто, никто не разуверит нас.

Материал недели
Главные темы
Рейтинги
АПН в соцсетях
  • Вконтакте
  • Facebook
  • Twitter