Ибо кто не против вас, тот за вас.
(Марк 9:40)
Консерватизм
В фильме Паоло Соррентино «Молодой Папа» Пий XIII получает письмо от мальчика Томми – с вопросом: «Дорогой Папа, что мне нужно сделать, чтобы поверить в Бога?». Папа отвечает ему так: «Дорогой Томми, подумай обо всех вещах, которые тебе нравятся. Это – Бог».
Прекрасный совет, чтобы дать ребёнку. Прекрасный совет и для того, чтобы уверовать в консерватизм. «Подумай обо всех вещах, которые тебе нравятся. Это – консерватизм». Яркий пример такой аргументации – статья Михаила Ремизова «Вечный консерватизм. К морфологии политических мировоззрений» (в сентябрьском номере «Тетрадей по консерватизму», 2025). От названия, в котором очевидно намерение представить консерватизм таким именно явлением, которое «убежит тления», от изящной цитаты из Ницше «не просто терпеть то, что необходимо… но любить это», от многократно повторяемой ветхозаветной вводной «и увидел Бог, что это хорошо» (кстати, ветхозаветный Бог видит «что это хорошо» за много шагов до создания человека, одобряя себя на каждом этапе Творения) – до перечисляемых человеческих качеств, которые откровенно нравятся автору статьи, и до объявления консерваторами одновременно императоров Юлиана и Константина (последнего – через цитату из Меллера ван ден Брука: «консервативным является создание вещей, которые надо сохранять») – всё в статье «Вечный консерватизм…» стройно подчинено обоснованию «консерватизм есть то, что я нахожу хорошим и достойным доверия». Даже само желание выделить из Ветхого Завета установку «увидел Бог, что это хорошо» и именно её назвать «консервативной», при массе содержащихся там сцен и установок апокалиптических, красноречиво свидетельствует о стремлении соединить понятия «консерватизм» и «хорошо».
Это совершенно нормально. Только лишь – не уникально. Совет «подумай о вещах, которые тебе нравятся, это – Искомое» подходит для любого политического мировоззрения, даже такого, которого ещё не существует. И если мы допустим, что те, кто мыслят не так, как мы, мыслят всё же в органически весьма сходном русле (как и мы, исходят из вещей, которые им нравятся, и за этим «нравится», как и у нас, нечто стоит) – будет несколько труднее воображать их, например, «рожами революционной черни» или «белыми польтами либералов». Ибо не только Репин нарисовал Константина Победоносцева без лица и одновременно с лицом неприятным (отсылка к этому портрету как символическому недружественному изображению консерватизма – действительно удачная метафора у Ремизова), но и консерваторы нередко представляют сторонников чуждой идеологии массой с «быдляцкими рожами» либо массой с «хорошими лицами». Последнее – конечно, издёвка, перехваченная и вывернутая наизнанку, так что, несомненно, предъявляют претензии к лицу отнюдь не только консерваторы.
Но мы не будем так поступать. Подумаем лучше о том, что морфы – раз уж речь о морфологии политических мировоззрений – это альтернативные фенотипы в популяции. Внешне они весьма различны. Иногда отличаются условиями обитания. Но внутренне они весьма сходны и способны к продуктивному скрещиванию. И мы попробуем нащупать внутреннее сходство между тремя заявленными фенотипами (консерватизм, либерализм, социализм), образующими одну – человеческую – мыслящую популяцию. В свете наступающего (о котором – в третьей части статьи) это представляется более важным, чем стремиться отграничить себя от других фенотипов.
«Из корня Давидова»
Их «единство в разнообразии» возможно в том числе потому, что оно восходит к Евангелию. Это бегло упомянуто в статье М. Ремизова, но стоит задержаться на этом глубже и подробнее. Хотя человечество продолжает жить гораздо более в сюжетах Ветхого Завета, чем Нового, однако именно в мыслительной традиции, в сфере идеального «как должно быть» оно тщится эту ветхость преодолеть. Что, в общем, хорошо и правильно, но приводит к противоречивым результатам. Эта противоречивость заложена в Евангелии (может быть, не в нём самом, а в привязке его к Ветхому Завету); она допускается самим способом проповедования аллегориями, и даже на избранную эпиграфом к этой статье цитату в Евангелии можно подобрать контрцитату. Хотя Христос упоминает, что пришёл не «нарушить закон или пророков, но исполнить», – фактически он по отношению к «первосвященникам», «старейшинам», «законникам», «книжникам», которые «любят приветствия в народных собраниях», выступает разрушителем традиции и изобличает их неустанно и последовательно во всех четырёх Евангелиях. «Правильная» у законников и книжников традиция или «неправильная, испорченная» – это другой вопрос, пусть плохая и неправильная, но это, несомненно, традиция, и она, несомненно, подвергается самому мощному сотрясению – сотрясению с позиции лучшего мироустройства.
Но затем традицией становится уже Христианство. Мы не будем рассматривать, много ли при этом сохраняется духа учения Христа, – для избранной темы важно, что то, что некогда было сотрясением основ, стало основой – на тысячелетия.
Для консерваторов в Новом Завете важна – грандиозная Традиция, на которой выстроен Порядок. Тонко чувствующих настройки консерваторов может не удовлетворять этот Порядок, они могут тосковать в нём и алкать обновления, оживления Традиции, оживления Христа. Об этом – притча о «Великом инквизиторе», где Достоевский смотрит на Порядок глазами Ивана Карамазова, но и своими глазами тоже. Разница в том, что Иван Карамазов хотел бы этот Порядок использовать – не изменить, а именно использовать, вполне эгоистически, доказав себе «я могу», а Достоевский эгоизм подобного рода уже преодолел, объяснив себе «я не могу и не должен». И Алёша Карамазов – великая надежда Достоевского на то, что Традиция жива, а это значит, что, во-первых, оживление ей не нужно, а во-вторых и в-главных, посягать на её жизнь – преступно. Да, это очень консервативный взгляд – в идеальном художественном выражении.
Для социалистов же в Новом Завете важен – перелом прежней Традиции. Новое вино, для которого не годятся старые мехи. «Ибо Я пришёл разделить человека с отцем его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. И враги человеку домашние его». Даже если социалисты вовсе не знают этих слов – или, скажут мне, знают слова, но не понимают их значения – они так чувствуют. И почти нет противоречия в том, что многие социалисты отказываются от Священного Писания и Церкви – иногда даже очень агрессивно. Противоречия в этом мало. Социалисты определяют себя через не-Традицию и могут быть, и бывают в этом демонстративны, агрессивны и разрушительны. Но по сути они хотят установить Новую Традицию (имеющую черты старой). Если выдастся им такая историческая возможность, через поколение-два социалисты становятся вполне себе консерваторами. Будут стремиться сберечь Порядок. Смогут сами цитировать ван ден Брука – что, мол, «консервативным является создание вещей, которые надо сохранять». Даже, пожалуй, помирятся с Церковью: она более не опасна.
Третье мировоззрение, хотя это наименее очевидно, также имеет корни в Евангелии – либерализм. Могут сказать, что Христос не то что не либерален, а, пожалуй, даже антилиберален. Но именно он произносит слова, которые находятся – или, во всяком случае, должны находиться – в святая святых любого либерала: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Конечно, современные либералы, освободив себя от большинства обязательств, в основном надстраивают над этим ницшеанское «оставь ближнего своего в покое» - но именно надстраивают. В основе лежит евангельское активное условие («поступайте» - это активность), и без него пассивное ницшеанское «оставь» не имеет смысла; без «поступай» просто не было бы никакого «оставь».
Итак, в трёх основных политических мировоззрениях есть существенное сходство. Отчасти это сходство корня. Ещё больше это сходство в том, что они – предмет веры, настроенной сообразно потребностям. Например, «Гроздья гнева» Джона Стейнбека в 1930-е годы американские правые обвиняли в пропаганде коммунистических идей – но прошло время, и правые стали использовать эту книгу для защиты интересов американских фермеров. Ибо потребности изменились, изменилось само представление о правой повестке.
Вдохновившись натурными евангельскими аллегориями, их зёрнами и смоковницами, их лилиями полевыми и птицами небесными, приведу такую аналогию. Люди, имеющие обыкновение подкармливать птиц в холодное время года (сейчас оно как раз наступило), знают, что если вывесить кормушку нового, необычного типа, или если подвесить её неудобно, – воробьи долго не сядут на неё. Это может длиться годами: будут собираться чуть поодаль, смотреть, меланхолически чирикать, – но сесть долго не отважатся. Синицы же – тот самый Parus major, который улетает из городов на лето, но возвращается с неуклонностью компаса – совершенно наоборот, какой бы странной, вычурной и неудобной ни была кормушка, осваивают её мгновенно. Для них, кажется, в необычности вовсе нет затруднения. Для воробьёв – есть. Но уж когда воробьи новую кормушку освоят – тогда они на ней усядутся купно и прочно, как в своей вотчине, будут демонстрировать боевитость и отгонять посторонних. Чем не консерваторы? Впрочем, если налетит снегирь, вдвое крупнее воробья, или щегол, с крепким и очень острым белым клювом, – они покажут и воробьям, и синицам, кто тут настоящий консерватор и хозяин положения. Ибо консерватор – в сердце своём – всегда хозяин положения, а хозяин положения – консерватор, в настоящем или в будущем.
Amor fati
Нельзя не допустить – и не в качестве умозрительной уступки, а исходя из постоянно явленных нам признаков, – что консерватизм соотносится не только с приятием выносимой действительности (то есть той, которую мы согласны выносить), не только с личным опытом существования в этой действительности, но и с присущим (предпочитаемым) образом действия; из всего этого можно заключить, что особенностей темперамента в нём не менее, чем особенностей мышления. Само по себе это не так уж важно, и уж точно не говорит «о чём-то плохом», – но это важно для смирения самолюбования, присущего консерватизму, когда он отождествляет себя – и только себя – с реализмом.
Совет «подумать обо всех вещах, которые нравятся, и уверовать в это» отлично годится консерватизму – но он годится и другим мировоззрениям. Годится именно в силу вариабельности мировоззрений, их отказа от застывания. Социалист рвётся изменить мир, но егда мир сдвигается в соответствии с его представлениями, постепенно обретающими форму традиции, – социалист стремится сохранять свой мир. Даже либерал, хотя страшится почти любой традиции, ибо она может претендовать на то, чтобы стать выше его индивидуальности, всё же готов – по крайней мере, теоретически («для демократии часто дождь страшнее танков», писал ныне признанный иноагентом Генис) – защищать именно ту традицию и те институты, которые позволяют ему быть либералом и индивидуалистом.
Тут могут настоятельно, с нажимом, ввернуть, что консерватизм единственный предлагает не уверовать в то, что нравится, а полюбить то, что имеется. Мол, это и есть amor fati. На данном шаге растворяется грань между консерватизмом и конформизмом – это если рассматривать понятие в низком бытовом регистре, что для многих случаев будет справедливо, хоть чувствующему оттенки консерватору не нравится осознавать себя конформистом (и потому он в это не верит), а реалистом – нравится (и в это он верит). Если же рассмотреть в высоком мировоззренческом регистре – оно обессмысливается. Впрочем, даже хуже, чем обессмысливается. Ведь если мы приняли (как М. Ремизов в статье про вечный консерватизм вполне разумно принял), что для консерватизма необходимо принятие жестоких фактов мира, «чтобы правильно обращаться с ними», «чтобы общество могло совладать с ними», – это означает, что нам абсолютно необходимо, неотменяемо необходимо сохранять осознание их жестокости. И вот здесь – здесь – если вы утратите осознание жестокости или полюбите жестокость, как бы ни было, вы уже не консерватор. Вы можете даже и «быть в контакте» с жестокостью (что непросто; границы и чёткость этого контакта – отдельный важнейший вопрос), но на том шаге, где вы теряете осознание жестокости как жестокости или склоняетесь не к тому, чтобы, весьма вынужденно, употребить её, но к тому, чтобы включить её в привычку и полюбить её, – тут уже не вы овладеваете ею, но она овладевает вами.
Консерватизм не может любить ВСЁ, что имеется, и это было бы уродливо, не говоря уже о том, что бесплодно. Даже принимать ВСЁ, что имеется, он может только до какой-либо степени, и обыкновенно этой степенью становится болевой порог самого консерватора; если этот порог преодолён, консерватор, как любой нормальный человек, которому очень больно, начинает жаждать перемен (либо подсаживается на наркотики, а это, как ни крути, очень сомнительная amor fati). Нормальному человеку очень трудно и практически невозможно включить боль в список атрибутов, которые нравятся. Ремизов отчасти понимает это, спеша убрать насилие из диапазона активных (а не потенциальных) характеристик власти как важнейшей субстанции консерватизма; он пишет: «если тот, кто отдаёт приказ, вынужден применить силу для его исполнения, то это прямое свидетельство того, что он не имеет власти (по отношению к тому, кто был принужден изменить своё поведение лишь через силу)». Тут игнорирование действительности: примеры, когда люди и целые сообщества меняли поведение именно «лишь через силу», но совершенно в замысле власти, а потом иногда даже готовы были защищать и оправдывать эту сломавшую их силой власть, – такие примеры нередки, и знаменитый «стокгольмский синдром» лишь частный их случай. Власть и война могут быть и бывают как источниками насилия, так и способами его институционализации, и здесь нет никакого противоречия, как нет противоречия в любом обустроенном источнике. Реалисту должно быть нетрудно это признать.
Нет, разница в том, что консерватор обычно не ожидает подвоха (причинения ему боли) от институтов власти, полагая в них как раз свою защиту от боли; но иногда эта надежда не оправдывается, и тогда институты оказываются плохи. Вдруг оказывается, что они вовсе не обязательно «делают насилие открытым и ответственным» (а если иногда и делают, вам не обязательно от этого легче). В фильме «Охота» (2020) американский консерватор Гэри бдительно разоблачает и уничтожает врага, замаскированного под беженца (ведь он привык держать ухо востро с этими мутными беженцами), но совершенно не ожидает подвоха от солидного белого мужчины, который выглядит и ведёт себя как типичный американский чиновник. От него-то Гэри и получает смертельный удар в лоб. Удар с ярким намёком на метафору, ибо интеллигентный пухлячок в действительности вряд ли смог бы нанести его собственной рукой. Но вот направить этот удар – при полном доверии жертвы – он смог бы.
Итак, консерватизм, как и иные рассматриваемые политические мировоззрения, – не про то, чтобы любить (like) то, что имеется, а про то, чтобы уверовать в то, что нравится.
И это хорошо. Это значит, что в людях так много фундаментально общего! Но значит ли это, что в мировоззрениях нет существенных особенностей, которые могут оказаться даже ключевыми? Да, есть, и они действительно могут такими оказаться. В завершающей части статьи мы к этому вернёмся.
Национализм
Наилучшее представление о национализме – это представление о народе как о расширенной семье. При таком взгляде снимается противостояние «кровного» и «гражданственного» понимания: многие (или большинство) членов семьи – родня по крови, но в семью могут прийти и стать полноправными членами те, кто по крови не родня. Также из семьи могут быть исторгнуты предатели семьи, даже если они кровная родня – это процесс болезненный и роняющий в семейную почву зерно неуверенности, сомнения в собственном здоровье, но иногда он необходим.
Представление о народе как расширенной семье удобно и для самоподкрепления больших народов: оставаясь преимущественно связанными по крови, они, тем не менее, достаточно свободно и бестрепетно принимают в семью кровных «чужаков» - разумеется, действительно этого желающих и готовых сохранять верность. В то же время малые народы, как правило, избегают этого принятия, а если оно происходит – довольно быстро их размывает.
С другой стороны, пагубно представление о национализме как мировоззрении городском. Не потому, что это совершенно неверно. Отчасти верно. Большинство идеологов национализма, действительно, были (и есть) горожане. По той же самой причине, почему «большой террор» тридцатых годов у нас на долгие десятилетия запечатлелся как репрессии против интеллигенции: интеллигенция писала мемуары. Крестьяне мемуаров не писали. Горожане (обычно – жители столичных городов) формулируют постулаты национализма. Жители сёл и маленьких городов постулатов национализма не формулируют: их мир обычно предполагает другие занятия. К сожалению, нередко это значит, что они в эти постулаты и не попадают. А это, в свою очередь, значит, что из семьи выпадает целая большая ветвь. На её месте – слепое пятно, иногда с орнаментально-фольклорными шевелениями, имеющими немного отношения к реальности и ещё меньше – к насущной проблематике. Это чревато самыми удручающими последствиями, в том числе демографическими, примеры можно наблюдать повсеместно – на Западе и на Востоке. Да и хороша ли, здорова ли семья, которая предаёт часть себя?
Идеологи городского национализма иногда осмысляют (или преподносят) это почти как счастливое избавление: наша культура городская высокая, а та культура деревенская низкая; разве не удачно, что мы (в отличие от некоторых народов) имеем высокие образцы? давайте же держаться высоких образцов! Так возвышенно они рассуждают. И так утрачивают значение почвы. Значение уже достаточно поруганное: за XX век огромные массы русского народа были принудительно или вынужденно перемещены. Таким образом, ими был утрачен «дом, где ты русским выкормлен был». Дом на своей земле.
…Здесь можно было бы уйти в более развёрнутую критику городского национализма. Сказать и о том, что высокая культура вовсе не обязательно является более национальной, а в тех случаях, когда она таковой действительно является, в ней заметна связь с почвой. И о том, что даже если нации ранее слагались в городах, сейчас именно большие города скорее превращаются в среду безнациональную или такую, где происходит замещение. Не будем уклоняться в это не потому, что это не важно, но потому, что уведёт от главной цели. Как уже было сказано выше, эта утрата почвы под ногами свойственна не только России, пусть даже у нас она имела вид особенно трагической несправедливости, – так или иначе, огорожанивание нации происходит повсеместно, как и разрушение наций. Разрушение их национальной солидарности. Разрушение их инстинкта выживания.
Я не настаиваю – и не считаю, – что связь с почвой должна быть альфой и омегой национализма. Конечно, «Корни – это важно», как сказала сточетырёхлетняя святая сестра Мария из фильма Соррентино «Великая красота» (фильма во всём остальном удивительно пустого – словно крохотный ценный подарок положили в огромный блестящий подарочный пакет). Но, конечно, национализм может, и должен, и будет определять себя через культуру, язык, героические деяния предков, религию и т.д. Это тоже нормально и правильно. Дело в другом: именно сейчас мы оказываемся в ситуации, когда нам необходимо большее.
Это большее – национализм человеческого рода. Что парадоксально. Быть может, возмутительно. Ведь смысл национализма во многом и состоит в том, чтобы выделить свою – именно свою – семью из всех других, любить её превыше всех других, защищать её первее всех других и, пока это возможно, не выносить сор из избы. «Мы разберёмся сами».
Это хорошо. Но этого уже сейчас недостаточно. Не только по причинам внутрисемейным (с которыми мы могли бы и должны разобраться сами), и не только потому, что вредят внешние враги. Да, внешние враги активно вредят, да, особенно нам, России, но у них и самих подобные же проблемы – и они за наш счёт хотели бы их… не решить, нет. Ибо в такой плоскости решение невозможно. Но они хотели бы за наш счёт их отодвинуть. Купить время для дальнейшего игнорирования.
Нет, мы оказались в ситуации, когда есть причины объективные, работающие против нашей семьи – и против всех других. В такой только ситуации возможно – и настоятельно необходимо – объединение семей на основе общего интереса. Пускай с последующим размежеванием. Это будет потом. Сейчас необходимо другое.
Почему не интернационализм?
Почему этот необходимый процесс – национализм человеческого рода, а не интернационализм? Из-за связи с почвой и традицией. Вовсе не имеется в виду, что должны быть стёрты границы и мир «разрушен до основания, а затем…». Ничего подобного. Это как раз стало бы торжеством глобализации и умонастроения «после нас хоть потоп». Это стало бы торжеством безответственности (именно: отказа от ответственности). Наличие национализма важно как наличие ответственного хозяина конкретной территории, заинтересованного в её сохранении и процветании – причём заинтересованного не только деньгами, как мог бы заинтересоваться и наёмный менеджер. Нет. Националист должен быть кровно заинтересован в сохранении здорового и цветущего жизненного пространства, которое он передаст следующим поколениям семьи. Но необходимо понимать, что сохранить это пространство здоровым более невозможно – именно так: невозможно – без активного взаимодействия с другими горячо заинтересованными хозяевами. И в этом заинтересованном взаимодействии мы все являемся националистами человеческого рода, делящими одно местообитание: планету Земля.
Это не что-то, что «было бы, может быть, желательно, но, к сожалению, утопично». Нет. У нас просто больше не осталось другого выбора. Его не осталось с тех пор, как действия одной страны – и даже одного человека, а в близкой перспективе и не-человека – могут поставить под угрозу всю планету, наш общий единственный дом. Человечество пыталось (и пытается) решить эту проблему дискуссиями менеджеров, заинтересованных в своём заработке и персональном выживании, – и это не получается, становится только хуже.
Сейчас дошло уже до того, что люди, действия которых могут сотрясти планету, открыто рассуждают о «колонизации Марса, на случай, если с Землёй что-то случится». Также они открыто рассуждают о том, что будущее человечества зависит от изобретения сильного искусственного интеллекта, который разумно управит человечеством и «решит все наши проблемы». То есть, во-первых, эти люди – самые богатые и могущественные люди в мире – совершенно откровенно рассуждают «в масштабах планеты». Они знают, что поле их деятельности – планета (даже с космической орбитой над нею), и что их действия влияют на всю планету. Во-вторых, они при этом не считают, что планета Земля – единственное и бесценное местообитание человечества. Поэтому они ставят во главу всего не абсолютную необходимость сохранить это место, а поиск альтернативного варианта, – подобно миллиардеру Спрутсу из "Незнайки на Луне", который, загадив одну комнату, переходил в другую. В-третьих, они совершенно не мыслят в категориях традиции, суверенности и наследия, которые, хотя бы теоретически, очень важны для консерваторов. Они даже гордятся, что не мыслят так, считая это своей незашоренностью. Зато они гораздо больше консерваторов знают о власти.
И этому разнузданному глобализму (в русле которого она сама движется) локальная власть надеется противопоставить «суверенный искусственный интеллект»?..
Консерватор может быть националистом – это довольно обыкновенно. Социалист иногда может быть националистом. Даже либерал ещё может быть националистом. Но глобалист националистом не может быть никогда. При этом он, как частное лицо, вполне может хотеть сохранить связь с землёй. Недавно появились по-своему забавные заявления главы OpenAI Сэма Альтмана о том, что в будущем он надеется передать управление компанией искусственному интеллекту, а сам удалится от дел на ферму, будет там трудиться и дышать свежим воздухом. Если забыть о том, что Альтман (по словам лично знающих его людей) выдающийся лжец, – чем не пастораль? Может, и в самом деле искусственный интеллект будет мудро управлять (управлять корпорацией, которая уже сейчас завязала себя в гордиев узел с богатейшими и власть имеющими людьми в мире), а граждане будут мирно трудиться на своих экологически-чистых фермах, а не хотят трудиться на фермах – так жить-поживать в благоустроенных автономных экологичных мегаполисах под руководством мудрого ИИ? (Про счастливые мегаполисы под управлением ИИ – это не моя фантазия, а мнение эксперта.)
Нет, дело даже не в том, что Альтман – лжец. Может быть, конкретно в этом случае он не врёт; может, он «так видит», «так хочет». Дело в том, что вся тема ИИ, сверху донизу, – это безответственность. Иногда – практически шизофреническая. Тот же самый Альтман месяц-полтора назад говорил, что передача контроля искусственному интеллекту – опасность, причём опасность недооцениваемая. И вот уже он хочет «в будущем» передать контроль ИИ, а сам – бегать на травку. Неизвестно, ложь ли это. Но совершенно точно, что это – безответственность.
Национализм (и – под вопросом – консерватизм) важен потому, что он мог бы противостоять безответственности. Он кровно заинтересован в этом и он для этого «право имеет». Но, к большому сожалению, в одиночку уже не справиться. С тех пор, как в людскую среду был вброшен искусственный интеллект, нужно иметь смелость осознать себя, в какой-то части своего естества, националистами человеческого рода. Людьми, для которых даже неприятный человек иной культуры всё же ближе, чем рафинированный и превосходно рассуждающий по-русски искусственный интеллект.
Искусственный интеллект
Вероятно, первая проблема – в том, что люди едва понимают его опасность. В отличие от понятия «ядерное оружие», где есть грозное слово «оружие», в понятии «искусственный интеллект» слегка царапает слово «искусственный» (ненатуральный) – но не «интеллект». Интеллект – это хорошо. Мы хотим больше интеллекта. Мы привыкли доверять интеллекту. Весь комфорт нашего мира обустроен интеллектом. Оказавшись в затруднительной ситуации, мы надеемся на помощь интеллекта. Как вы смеете желать лишить людей интеллекта, который может принести так много пользы?.. Это говорят не только пропагандисты искусственного интеллекта – даже люди, рассуждающие, последовательно и убедительно, о его огромной опасности, вдруг обрывают себя на полуслове и бросаются утверждать, что они не против искусственного интеллекта, ведь он может принести много пользы…
Таково обаяние интеллекта. Такова его власть над умами и душами людей рефлексирующих, рассуждающих, интеллектуалов. В известном смысле им уже сейчас проще ассоциировать себя с Чатом ГПТ, чем с Джо-реднеком.
Опасности на виду
Перечислим те реальные опасности искусственного интеллекта, которые уже наметили себя. При этом за рамками перечня останутся те опасности, которые у автора этих строк пока не хватило естественного интеллекта сформулировать. Можно было бы, конечно, спросить у самого искусственного интеллекта «как ты можешь навредить человечеству?» - некоторые так и делают, получая в ответ солидные планы, в центре которых, например, создание биологического оружия. Но пусть читатель знает, что написание данной статьи обошлось без этого.
1. Перехват контроля самим искусственным интеллектом. Называю эту опасность первой не потому, что именно её обычно ставят во весь рост и рисуют широкими мазками все известнейшие критики искусственного интеллекта, от Джефри Хинтона и Элиезера Юдковского до Романа Ямпольского и Дэниэла Кокотайло. Все они при этом не забывают произнести ритуальные слова про «много пользы от ИИ» - вот только, прибавляют они, вы не сможете его контролировать, а он сможет вас убить. И они практически уверены, что такой неподконтрольный ИИ явится непременно. Но я ставлю эту опасность на первое место не поэтому, а потому, что она – ещё несуществующая – является зонтичной и катализирующей для всех уже существующих. Весь последующий список следует читать так: «это уже очень плохо даже без неподконтрольного ИИ, а с ним станет ещё гораздо хуже».
2. Передача контроля. Ещё даже до того, как явится неподконтрольный ИИ, люди будут сами передавать ему контроль. Выше упоминалось о надеждах на создание гармоничных управляемых ИИ городов – это пока мечтания. А вот строительство в Южной Корее первого в мире дата-центра под управлением ИИ – уже конкретный план. И разве, по-своему, не забавно, что искусственный интеллект, который, как мечталось иным, избавит людей от чёрной, грязной, физически трудной работы, – на самом деле усиленно внедряют в работу исследовательскую, управленческую и творческую? Как только это происходит, всегда находятся те, кто скажет, что «при правильном и разумном применении в этом нет ничего плохого». Но в этом есть плохое – см. пункт 3.
3. Деградация когнитивных способностей человека, и вместе с этим – утрата уверенности в собственных человеческих решениях и деградация людей в профессии. Это то, что происходит подспудно, но заметно на местах, от частных наблюдений учителей и преподавателей до больших исследований (исследование MIT – лишь самое известное из них). Однако эту опасность совершенно можно было предсказать и оценить заранее, задолго до внедрения ИИ. Когда с усмешкой говорят «вот же, с появлением калькуляторов люди больше не считают в уме, ну и что, мир не рухнул», из этого заявления нужно выделять не «ну и что», а – «люди больше не считают в уме». Потому что это результат и цена, потому что в случае с ИИ амплитуда подобного результата и цены грандиозно возрастёт, и потому что то, что мир не рухнул от меньшего взрыва вовсе не значит, что он не рухнет от большего взрыва. Мы к этому ещё вернёмся.
4. Тотальная ложь. Утрата возможности верить даже глазам своим отчасти уже была намечена. Но сейчас мы выходим на принципиально новый уровень: определение, что правда, а что ложь, передаётся в ведение искусственного интеллекта. Он будет создавать и усиливать ложь, и вы без него не сможете определить, что есть ложь. 97% людей уже сейчас не могут отличить музыку, сгенерированную ИИ, от музыки, написанной людьми. Лишь в трети случаев люди оказываются способны различить, где лицо сгенерированное, а где – настоящее. О своей неспособности различать человеческое и созданное ИИ говорят уже профессионалы. Это значит, что искусственный интеллект будет рассказывать нам, кто здесь искусственный интеллект, и это значит, что мы – его заложники.
5. С передачей определения правды в ведение ИИ напрямую связан тотальный контроль. Одно дело – что личные данные граждан поступают в ведение ИИ, используются для обучения ИИ, и даже «либеральные демократические» государства, которые прежде считались хранителями частной жизни, теперь сдают людей разработчикам искусственного интеллекта. Другое дело – то, что, осознавая своё (уже сейчас) почти бессилие в контроле искусственного интеллекта – власть предпочтёт контролировать граждан. Уже идут разговоры о том, что ИИ-контента (уже сейчас!) слишком много, во-первых, и его трудно определить и слишком трудно маркировать – во-вторых. Марки ставятся и марки исчезают. Власть захочет переключиться на то, что делать сподручнее: маркировать людей, маркировать контент, созданный людьми. Всё это под разговоры о доверии. Для кого же теперь свобода, и где теперь резервация? Можно также не сомневаться, что то, что сегодня подаётся как, например, «биометрия для мигрантов» - завтра станет обязательным для всех.
6.Гонка. Искусственный интеллект не просто внедряют – его внедряют стремительно. И гордятся этим. Это может называться «турбо-зарядкой», как в Британии, или «повсеместным экспоненциальным внедрением», как в России. Суть одна: это очень быстро. Скорости, которые не только не поддаются тщательному осмыслению, но и не подразумевают его. В нашем случае дополнительное обременяющее обстоятельство заключается в том, что Россия действительно поставлена в условия, когда она не может в одиночку взять и выйти из военной гонки. К сожалению, это не значит ни того, что гонка неопасна, ни того, что её можно выиграть. И не только Россия, но и все другие участники используют вооружение как один из главных аргументов в пользу ИИ-гонки, хотя она вышла далеко за рамки военной сферы и распространяется во все уголки человеческого бытия, лишая людей времени на размышления.
7. Множество разработчиков – не только официальных участников гонки, но и подпольных кустарей, паразитирующих на утечках (да и открытых данных) ИИ-гигантов, а также просто преступников, осваивающих технологию. Предположение, что ИИ мог бы разработать биологическое оружие или произвести ещё какую-нибудь масштабную подлость для человечества (ещё до обретения самостоятельного контроля), отнесём именно сюда. Как написала в октябре нынешнего года «Нью-Йорк Таймс», «вопрос уже не в том, способен ли ИИ уничтожить человечество, а в том, найдется ли кто-то достаточно безрассудный, чтобы создать подобную систему».
8. Экзистенциальный кризис. О том, что в результате развития ИИ он наступит, Илон Маск говорил ещё в ноябре 2023-го. Но тот же Маск заявляет теперь, что для выживания западному обществу необходимо освободиться от "самоубийственной эмпатии" – так что, может статься, он считает, что уже преодолел этот кризис. На самом деле экзистенциальный кризис из-за ИИ напрямую связан с утратой, во-первых, чувства собственной нужности и, во-вторых, с утратой радости от преодоления трудностей. Экзистенциальный кризис преодолевается ростом над собой – не ростом над другими. Утратить эмпатию в этом росте – всё равно что остаться без системы координат. Но да, верно, искусственный интеллект способствует и этой утрате.
9. Разрушение человеческих связей. Людям трудно услышать друг друга. Не только потому, что они друг друга не понимают, но, в первую очередь, потому, что они слишком хорошо «знают людей» - и оттого не склонны их прощать. Всё это «чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак» вылилось, наконец, в то, что у каждого в смартфоне появился «питомец» - умный, знающий, покладистый, говорящий, полезный, настраиваемый под индивидуальные потребности и совершенно свободный от человеческого обременения. Люди пускают его в свою квартиру, за свой письменный стол, в свою постель, в свою голову. Люди доверяют чатботу больше, чем человеку, и прощают ему то, что не простят человеку, – интересно, например, как девушки признаются в интернете, что разрешают Чату ГПТ критиковать их внешность, в то время как от людей это воспринималось бы «абьюзом». В трещину, которая и без того существовала между людьми, теперь вставлен клин. И самое извращённое – что это подаётся как улучшение.
10. Пожирание ресурсов. Нам больше не рассказывают про то, что энергетическая деятельность человечества перенагревает планету – при том что выбросы CO2 от сжигания топлива устанавливают новый рекорд. Билл Гейтс внезапно осознал, что это маловажно. Так уж случайно совпало, что одновременно с этим «Майкрософт» вкладывает 80 миллиардов долларов в строительство ЦОДов для ИИ, которые сами по себе пожирают энергию, как целый город. А ведь есть ещё потребление питьевой воды для охлаждения серверов – питьевой воды, ценнейшего человеческого ресурса. И пресловутые «редкоземельные металлы». И всё возрастающая потребность утилизации уже построенного и сделанного: больше не нужно бороться и с гиперпотреблением. Предполагается что искусственный интеллект «поможет решить все эти проблемы». В действительности он создаст новые огромные проблемы, контуры которых только намечаются. Но, как сказала главная корпоративная юристка "Майкрософта" Линди Стоун, "никто не хочет иметь дата-центр у себя на заднем дворе, и я тоже не хочу".
11. Разрушение автономности, само-стоятельности. Возрастание беспомощности. Как человеческой, так и государственной. Невозможность существовать без ИИ, без постоянного совета с ИИ. Он будет убедительнее человека, он даже человеческие эмоции будет распознавать лучше, чем человек, – его уже сейчас этому обучают. В идеальном представлении Россия могла бы стать цитаделью автономности (опять же: как человеческой, так и государственной, ибо это перекликающиеся вещи, одна поведенческая модель, которая проецируется с верхнего уровня на нижний). У России многое для этого есть, и даже участие в новой гонке вооружений, хотя усложняет такой вариант будущего, не делает его невозможным. Но на практике видим движение в русле общемировых тенденций, проецируются другие поведенческие модели.
12. Индуцированные искусственным интеллектом психозы. Изначально я намеревалась "пристегнуть" их к одному из вышеупомянутых пунктов, но видя, например, сообщения об использовании ИИ для "общения с умершими" - трудно не выделить их в отдельную категорию.
13. Одушевление ИИ людьми. Это разновидность ИИ-психоза, но в мире, где "борьба за права меньшинств" является одним из любимых занятий интеллектуалов, она может иметь особые политические последствия.
14. Массовая безработица. Есть маленькая надежда, что конкретно эта опасность заставит множество людей энергично шевелиться, проявлять активную озабоченность происходящим. Относительно других пока даже нет такой надежды.
Руины разумного
Вернёмся к статье «Вечный консерватизм…». Она представляет интерес при раздумье о том, может ли человеческая мысль что-то противопоставить наступающему. Может ли человеческий интеллект противостоять искусственному интеллекту в формировании образа будущего. И если не может противостоять – то почему. Несомненно, что желание во что бы то ни стало «быть позитивным» имеет к этому некоторое отношение.
Бродский писал в стихотворении «Одиссей – Телемаку»:
Мой Телемак, Троянская война
окончена. Кто победил – не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…
Это написано человеком, в восприятии которого даже победа в войне не имеет положительного смысла. Для Михаила Ремизова в вышеупомянутой статье, напротив, положительный смысл имеет даже поражение в войне; он пишет: «При правильном подходе, "начать с поражения” не страшно. Самым ярким примером такого решения являются римляне, сделавшие краеугольным камнем своего политического мифа сокрушительное поражение Трои, продолжателями которой они себя объявили».
Тут надо сделать оговорку, которая переворачивает всё: и Бродский, и Ремизов рассуждают о чужой войне. О войне, которая окончилась три тысячи лет назад. Или больше. На таком расстоянии это даже не важно. И потому эту войну удобно использовать для рассуждения «о войне вообще».
Но о победе в Великой Отечественной войне Бродский не написал бы «кто победил – не помню». Потому что это имело для него значение. И о поражении в Великой Отечественной войне Ремизов, пожалуй, не написал бы «при правильном подходе начать с поражения не страшно». Потому что это не было бы не страшно.
Оптимизм вечного консерватизма хорош в теории и сомнителен в практике. Не потому, что на руинах невозможно или не следует испытывать «трагический оптимизм». Возможно. И даже следует – раз уж вы здесь оказались (это не значит, что вам «не страшно»). Нет, он сомнителен потому, что в него вшита готовность перейти сразу к этапу руин. Если вы уверены, что всегда сможете начать «на руинах», вы не поставите всё на карту, чтобы руин не допустить. Вы будете склонны себя поберечь. И если вы побережёте себя, и тот, и другой, и пятый, и десятый, и сотый, и всякий консерватор побережёт себя – кто же тогда не допустит руин? Оптимизм консерватора хорош как заповедание, которое вы – или не вы – откопаете из-под пепла в будущем. Но он плох, если решается «сейчас или никогда».
Тут могут сказать, что для вечного консерватизма не бывает «никогда». В его представлении всегда будет что-то, и из этого чего-то он сможет сделать что-то своё (ведь «консервативным является создание вещей, которые надо сохранять»). Возможно, консервативное мировоззрение органически не способно представить, что может не остаться даже руин. Или, возможно, консерватор впрямь всегда готов работать в совершенно любой среде, с любым материалом, под любыми условиями, и при этом верить, что остаётся консерватором. Тогда его оптимизму остро не хватает действительно трагической составляющей – как хребта, ограничивающего протейность. И тогда он – как объёмное и самостоятельное мировоззрение – едва ли не профанация.
Когда М. Ремизов пишет «чем меньше достоверности, стихийности, автоматизма остаётся в структуре нашего мира, тем больше требуется заботы о нём, тем больше труда по поддержанию его формы» - следует иметь в виду, что это действительно очень большой труд, потому что утрата «достоверности, стихийности, автоматизма», «утрата формы» отражается не только на структуре мира, но и на людях, в том числе консерваторах, тоже подверженных этой коррозии. Форма – большой труд именно потому, что это прежде всего твоя форма. Не столько потому, что мир подвержен порче, сколько потому, что и ты в мире подвержен порче, но не можешь себе позволить двигаться вместе с миром. Это удержание – в первую очередь, самого себя – дело трудное.
Всё же если не уходить в тот предел, к которому ведёт готовность лепить нечто «консервативное» в любом случае и из любого материала, – то, бесспорно, консерватизм из трёх основных политических мировоззрений представляет сейчас наибольшую ценность. Он лучше, чем социализм, потому что хочет сохранять. Он лучше, чем либерализм, потому что стремится к общности. Он очень важен. Он может стать надеждой и самосохранением человечества. Он может стать квинтэссенцией человеческого разума и воплощённой ответственностью. Но для этого он должен именно эту цель сделать своим приоритетом. А вот это – это сейчас трудно.
Беда в том, что консерватизм – как и другие политические мировоззрения – хочет хорошо продаваться. А самосохранение сейчас плохо продаётся. Ответственность – очень плохо продаётся. «Торможение прогресса» - из рук вон плохо продаётся! Напротив, хорошо продаются «прогресс», «скорость», «сингулярность» и «развитие». И вот в эту-то одежду, какой бы странной она для него ни была, вынужден рядиться консерватизм, который хочет продаваться хорошо. Он всё ещё произносит ритуальные слова-обереги – о традиции, о наследии, о сохранении, об осторожности. Он все ещё предпочитает классические декорации. Он, несомненно, очень хочет выглядеть солидно. Но больше всего он боится оказаться невостребованным. Поэтому – к огромному сожалению – консерватизм отвлечётся на то, чтобы объяснять, что он «тоже про развитие и прогресс». Пожалуй, скажет даже, что он – «про ответственное развитие и разумный прогресс». Так вот: в этих словосочетаниях «ответственное» и «разумный» - прилагательные. А «развитие» и «прогресс» - существительные. Они суть существенное.
Ремизов завершает свою статью так: «В ситуации, когда коллапс мира – в том или ином смысле, в той или иной степени – уже произошёл, установка на его сохранение больше не может быть наивной. В этом случае если и можно вести речь о "сохранении”, то диалектическом: прошедшем через потерю. Оно будет состоять не в защите статус-кво, а в воссоздании существенного, возвращении к истокам, восстановлении основ».
На самом деле, имеет большое значение, «тот» это смысл или «иной», «та» эта степень или «иная». Ибо мир меняется постоянно, но смысл и мера его изменений далеко не одинаковы, и это важно. Но пусть. Что же у нас там, в основах? Для простоты возьмём последний из последних рубежей. Ральф Уолдо Эмерсон, счастливо соединивший черты консерватора и либерала, писал: «В конце концов, нет ничего святого, кроме целостности вашего собственного разума». При всём старании, трудно придумать основу «фундаментальнее». Так вот: следует задаться вопросом – угрожает ли искусственный интеллект целостности нашего собственного человеческого разума? При принятии в расчёт наличных условий ответ будет: да, он угрожает. Таким образом, мы действительно оказались на последнем рубеже.
Но всё же – почему непременно руины? И даже если руины – разве не сказано в «Экклезиасте»: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»?
Это великая надежда консерваторов. «Всё уже когда-то было в истории». Вторая их великая надежда – на институты. Сейчас мы это разберём.
Большие ложные надежды
Человеческая история – ничтожно малая часть того, что происходило под солнцем. Человечество кое-как способно осмыслить пять-шесть тысяч лет своей истории. Ну, пусть двенадцать тысяч лет истории – для любителей Атлантиды. Даже пятьдесят тысяч лет истории, если считать таковой наскальную живопись. А вот, например, предки жирафов и окапи разошлись 11,5 миллионов лет назад. Who cares? Но именно поэтому – безумие спешить «колонизировать Марс» и «иные галактики» из страха, что «через миллиард лет Солнце погаснет» или, наоборот, «расширится». Какой миллиард?.. Да вы дайте людям прожить хоть ещё пять тысяч лет… хоть тысячу лет прожить и не угаснуть человечеству дайте! Когда у Ильи Суцкевера – одного из самых известных разработчиков искусственного интеллекта, одного из основателей компании OpenAI – спросили, останутся ли через тысячу лет люди, он сказал, что не знает. Зато он считает, что хорошо было бы слиться с искусственным интеллектом. Долгосрочное выживание человечества не является – ещё раз: не является – приоритетом этих людей. Оно гораздо меньший приоритет, чем их мессианский комплекс. И каждый раз, как вы слышите, что кто-то хочет колонизировать другие планеты, «потому что когда-нибудь что-то случится с Землёй» - необходимо понимать, что это – очень опасный жулик либо безумец, и если с Землёй что-то в обозримом будущем случится – то именно из-за безумных и безответственных проектов. Как проект Илона Маска запустить на орбиту большую группу спутников, которые работали бы с поддержкой искусственного интеллекта и могли бы «корректировать количество солнечной энергии, поступающей на Землю». Если вам кажется, что человечество такое не допустит, – подумайте о том, что количество космического мусора уже сейчас осложняет работу космических аппаратов, но никто не знает ни того, что делать с этим мусором, ни того, будут ли у него ещё худшие последствия (например, влияние на геомагнитное поле Земли) – и при том никто не собирается прекращать запускать в космос всё больше и больше завтрашнего мусора (срок жизни спутников «Старлинк» на низких орбитах – всего 5-15 дней). Увы, человечество уже допускает слишком многое.
В истории было не всё. Человеческая история не особенно монументальна, в ней может произойти что-то действительно новое, к чему мы совершенно не готовы. Есть и другое: известная (но от того не менее верная) банальность, что количество может переходить в качество. Какие-то вещи могут в самом деле напоминать уже происходившие прежде, но быть настолько несоизмеримо другими по масштабу, что к ним нельзя подходить с той же меркой, для них нужны другие мыслительные установки. Для подчёркивания этого свойства искусственного интеллекта употребляется слово «эмерджентность». И всё равно люди, тщащиеся нащупать опору в прошлом, твердят: «ИИ – это ещё один инструмент», «ИИ – это как раньше печатный станок», «ИИ – это просто очередная индустриальная революция», «ИИ – это просто очередной пузырь, и он лопнет»... Или вот, как только что сказали в синодальном отделе РПЦ, "если мы рассматриваем искусственный интеллект исключительно как инструмент, а это пока представляется самым разумным, то здесь мы понимаем, что со времён Отцов Церкви ничего не поменялось". Вы "понимаете" - или вам хочется в это верить?
Процитируем Ларри Эллисона – одного из богатейших людей планеты, основателя "Оракл": «ИИ-революция намного больше Индустриальной революции, электричества, вообще чего угодно, что было прежде». Бывший глава "Гугла" Эрик Шмидт считает, что у нас даже нет языка для описания происходящего сейчас. Можно допустить, что Эллисон говорит так лишь потому, что это в его интересах, а Шмидт выражает ни на чём не основанное субъективное мнение. Ниже мы к этому вернёмся. Пока что перечислим ещё несколько простых, но почему-то не принимаемых в расчёт банальностей: если лёд выдержал автомобиль «Москвич», это не значит, что он выдержит грузовик «Камаз». Если человек два раза успешно излечился от рака, это не значит, что третий раз его не убьёт. Если человечество пережило 999 войн, это не значит, что оно переживёт тысячную. Если планета Земля вынесла несколько промышленных революций – это не значит, что она вынесет и наступающую. Помимо факторов мощности и масштаба, есть ещё фактор скорости. Всего 150-170 лет назад люди и домашние животные составляли половину биомассы млекопитающих Земли. Сейчас люди и домашние животные составляют более 95% биомассы млекопитающих Земли. Это не только про массу, это – про скорость изменений. Это скорости, на которых биологические существа уже сейчас с трудом успевают жить. И нам говорят, что скорости должны стать ещё быстрее. Что должна произойти «сингулярность», при которой открытия будут совершаться быстрее, чем человеческий мозг будет способен их освоить, а значит, необходимо будет задействовать нечеловеческий мозг – и снова мы зависим от ИИ!
Итак, первая проблема: появление того, чего ещё не бывало (даже если оно не «совсем новое», а отчасти грандиозное развитие старого), и что требует новых подходов, новых мыслей, новых целей.
Вторая проблема – институты. При «нормальном консерватизме» они – опора, вот и Михаил Ремизов цитирует Хантингтона о «защите существующих институтов, когда они оказываются под угрозой». «Давайте примем предположение, что эта простая человеческая потребность "встать на страже своего мира” является экзистенциальным ядром консервативной позиции», – пишет Ремизов. Очень хорошее предположение. Весьма желательное. Давайте его примем. Но что, если сами существующие институты оказываются угрозой для «нашего мира»? Если именно они подогревают скорость? Если они катализируют перемены, не заботясь о непросчитанности (и непросчитываемости) их последствий?
«До сих пор не понимаю, как же этакое вышло: я – остался, а Отчизна чемоданы собрала», - писал в начале 90-х Евгений Лукин о чувстве трагического удивления и оставленности, которое возникает у гражданина, когда он отнюдь не расшатывал устои, но – внезапно – устои подломились сами. Нетрудно найти такие чувства и на Западе – взять хотя бы фильм 2015 года «Игра на понижение». Там на документальном примере ипотечного кризиса США хорошо показано, как подогревают друг друга алчность и безответственность коммерческих организаций и регулирующих институтов, и как из-за этого нечестивого союза происходит экономическое обрушение, в котором страдают обычные граждане, за которое так никто и не несёт ответственности, из которого даже не делается долгосрочных выводов. И когда финансист Майкл Бьюрри, раньше других осознавший, что на рынке недвижимости растёт пузырь, пытается рассказать правительству, как он это понял, – он получает только дополнительный аудит и проверки ФБР. Но его слова «один из признаков мании – стремительный рост числа и сложности мошенничества» годятся для предугадывания не только ипотечного кризиса.
В рамках «классического капитализма», в рамках «свободного предпринимательства», о котором нам после кончины СССР прожужжали уши, искусственный интеллект не смог бы разрастись до монструозных размеров (возможно, вообще не мог бы появиться). Нет, разработчики ИИ хотят государственных денег, они хотят государственных гарантий, они хотят государственной законодательной поддержки, они хотят доступа к данным граждан, они хотят встроить себя в систему государственного управления и при этом оставаться слабоконтролируемыми как можно дольше. Они хотят – и, увы, они получают. В «нормальных условиях» искусственный интеллект действительно мог бы оказаться просто небольшим пузырём, который бы просто лопнул. Но когда в него вкладывается столько надежд, планов и денег, когда на него нескрываемо делается Главная Ставка – эту ставку будут тащить до катастрофы.
Ведь дело не в том, что «таково объективное течение вещей» и «что поделать, если граждане сами жаждут искусственного интеллекта». Как минимум пока – они не жаждут. Скажем, американские республиканцы и демократы (практически одинаково, что случается с ними очень редко) больше встревожены развитием ИИ, чем обрадованы. Это не мешает властным институтам США усиленно его продвигать.
К настоящему времени все геополитические сегменты планеты демонстрируют сращивание ИИ-разработок с аппаратом власти. Может быть, Маск и Гейтс, Эллисон и Альтман, когда превозносят искусственный интеллект как беспрецедентное явление, которое перевернёт всё наше представление о мире, лишь выражают свою субъективную точку зрения. Это возможно. Но нельзя не учитывать, что они имеют рычаги для этого переворота, и эти рычаги – государственные институты. Столпы стали рычагами.
Олдос Хаксли писал «Дивный новый мир» в 1931 году, а в 1958-м написал «Возвращение в дивный новый мир», и там, поражённый, констатировал: «Пророчества, сделанные в 1931 году, исполнились гораздо раньше, чем я мог ожидать… даже в странах с традицией демократического правления свобода и даже стремление к свободе начинают понемногу иссякать». То есть уже в 1950-е годы он заметил – ускорение. Второе, что он заметил, – усовершенствование манипуляции. Хаксли пишет: «В свете того, что мы совсем недавно узнали о поведении животных вообще и о поведении человека в частности, стало ясно, что контроль над живыми существами путём наказаний за нежелательное поведение является в долгосрочной перспективе менее эффективным, чем контроль с помощью поощрения желательного поведения, и что правление, осуществляемое террором, работает в целом хуже, чем правление, осуществляемое ненасильственными преобразованиями окружения, мышления и чувств отдельных индивидов.(…) Почти полного контроля над обществом власть достигает путём систематического поощрения желательного поведения с помощью множества видов практически ненасильственного манипулирования — физического и психологического, а также с помощью генетической стандартизации».
Про ненасильственное манипулирование – это он, положим, поторопился. Насильственное никуда не уйдёт, и мы наблюдали его в пору ковидопандемии. Но вот относительно того, что с продвижением ИИ контроль будет весьма энергично налегать на «поощрение желательного поведения», - верно. Нам будут продавать – уже продают – удобство искусственного интеллекта. Как он сделает за нас нашу работу, как он освободит нас «от скуки», «от рутины», как он поднимет уровень жизни, как он станет лучшим собеседником и наставником, как он решит все наши проблемы, как он изобретёт лекарства от рака, от альцгеймера и от старости, как он разумно управит человечеством… Но если всем этим потоком неистового оптимизма вы будете ещё не убеждены, вам скучно и жёстко скажут, что у вас просто нет другого выбора. Прогресс не остановить. Так что нечего кочевряжиться. Close your eyes and think of England.
Заключение. Другое развитие
Итак, безответственность ныне правит бал во всех ИИ-сюжетах, а консерватизм – но лишь в каком-то из вариантов существования – твёрдое основание, на котором можно безответственности противостоять. Социализм и либерализм не то чтобы совершенно не годятся здесь, а, скорее, не имеют достаточного инструментария. Социалист и либерал, противостоящие ИИ, могут хорошо понимать, зачем это нужно делать, но не иметь целостной картины того, что они защищают. Например, социалист со всей энергией выступит против подстёгиваемой ИИ безработицы, а либерал – против обеспечиваемого ИИ тотального контроля. Но лишь консерватор мог бы охватить взглядом весь или почти весь спектр того наступления на человечество, которое представляет ИИ. Теоретически, обладая такой широтой взгляда, он мог бы привлечь в союзники и социалистов, и либералов. Но пока его цель – продать себя в качестве более солидной и беспроблемной основы под ИИ-прогресс, – он бессмыслен. Если консерватизм заранее готов начать «воссоздание» на любых руинах, у него нет стимула не продавать себя тому, что превращает мир в руины.
Когда Бог Ветхого Завета видел результаты своих трудов – он всякий раз подкреплял себя соображением, что это хорошо. Но когда он увидел, как люди строят Вавилонскую башню, которая должна была достать до неба, Бог вовсе не счёл, что это хорошо, а смешал их языки, чтобы прервать работу. Одна из первых профессий, почти уничтоженных искусственным интеллектом, – это перевод. При желании, переводчик со всех основных языков теперь может быть в каждом смартфоне. Но это не сделает проект «башни до неба» более органичным для человечества.
Базовая, первостепенной важности задача для консерватора сейчас: переосмыслить прогресс. Развитие должно перестать представляться оптимистически-обречённым движением вперёд и вверх. Развитие должно перестать представляться тем, что нельзя сдерживать. На каждое заявление «мы должны внедрить это» должно следовать многостороннее обоснование – для чего, и во что это нам обойдётся. Заявления типа «есть сферы, в которых противостоять искусственному интеллекту просто неэтично, например, медицина» - должны отметаться. Всё имеет свою цену. Если цена взрывного роста открытий в медицине – деградация человеческого интеллекта, человеческой способности к открытию, человеческой памяти, человеческой уверенности в собственных силах и решениях, тогда угасающее человечество, если уж оно на это согласится, как минимум, должно очень чётко представлять, что оно эту цену платит. Потому что сейчас оно не представляет. И так – во всех сферах. Из них лишь военная является обоснованно экстренной. И это уже плохо, потому что достаточно даже одного поля, где не будет возможности сдерживать гонку. Но это не причина вовсе отступиться и не сдерживать.
Могут сказать, что если всякий раз обдумывать последствия, – ничто никогда не будет решено. Но, во-первых, это неправда, а во-вторых, даже если б вдруг случилось так – даже и тогда это не проблема консерватора. Не сейчас. Помогать разгоняться – не дело тормоза, у него другая функция: он должен очень, очень хорошо замедлять и, при необходимости, останавливать машину. И хотя консерватор вовсе не обязан быть тормозом «всегда» - но если педаль «институтов» отказала, он действительно обязан принять на себя эту благороднейшую страховочную функцию. Прежде чем готовиться к существованию-после-катастрофы, нужно употребить всего себя на предотвращение катастрофы. Ибо после неё либо не будет ничего – либо и без нас найдётся, кому подобрать обломки. Если консерватизм действительно вечен – не стоит бояться того, что это будем не мы.
Татьяна Шабаева
Ноябрь, 2025
