Страх перед ближним

Это, собственно, продолжение моей предыдущей колонки. Называлась она «Синдром россиянина» и вызвала у народа нечто вроде недовольной, ворчливой заинтересованности. Чем цепануло — понятно, что раздражает — понятно тоже. Никому не нравится, когда его лично обвиняют в низости. А то, что описанное в колонке — крайняя низость, сомневаться не приходится.

Мне, однако, хотелось бы навести ясность. Всякое человеческое поведение имеет причину. «Россиянство» — то есть ненависть к врагам начальства и вообще «высовывающимся» и желание обвинить их во всевозможных грехах, «самовиноватство» — тоже.

И причина тому довольно проста. Это ситуация коллективной ответственности, в которой русский народ находился и находится посейчас.

Чтобы было с чем сравнить. Представьте себе, что вы — рядовой в монгольском войске. Где нравы простые: за прегрешение одного казнят десяток, за прегрешение десятка — сотню, и так далее.

Ну или, скажем, вы живёте в оккупационной зоне. Когда за убитого в деревне немца сжигают деревню, а половину жителей аккуратно расстреливают. Половину, не всех — чтобы выжившие навсегда запомнили тот ужас и детей научили бояться.

Или вообразите себя в любой другой подобной ситуации. Когда начальство систематически практикует коллективные наказания. Не ищут виновного, а казнят-порят-грабят всех, кто оказался рядом. «За компанию».

Чего вы будете бояться больше всего? Да своих же соседей-сослуживцев-товарищей, которые залупаются против начальства. Потому что за их выебоны полетит ваша голова.

И что вы будете больше всего ненавидеть? Любые формы коллективности. Потому что для вас любое объединение людей, любой «общий список» — это всегда расстрельный список. Вы точно знаете — если вы внесены в какой-то реестр, то за прегрешение любого другого человека из того же реестра накажут и вас. Вы будете жутко бояться любой коллективности.

И если вам предложат «вступить в протестную партию», вы побежите от таких доброхотов так, что пятки будут сверкать. Потому что тут — и то, чего вы боитесь, и то, что ненавидите.

Сравните вышеописанное с психологией среднего россиянина. «Всё тютелька в тютельку».

Отчего это? Причина банальна: все формы коллективности, которые знакомы русскому народу, носили карательный характер. Начиная от знаменитой русской «общины», которая на самом деле представляла собой фискальную машину для стрясания налогов с «мира», и, кончая, например, армией, что царской, что советской, что нынешней. В сознание впечаталось: людей держат вместе для того, чтобы за вину одного наказывать всех — затем, чтобы они сами подавляли в своей среде любые поползновения к бунту, даже самые обоснованные. Заставляли друг друга терпеть всё — потому что «один вылезет, всем песец».

Это и есть причина, по которой народ наш безмолвствует, что бы с ним не делали. Для возмущения нужны люди, болеющие за народ — а всякий болеющий за народ имеет совесть, а совесть ему говорит: не подставляй людей, ты выежнешься, а всем станет хуже. И страх шепчет: тебя никто не поддержит, скорее удавят. «Свои же и предадут».И чем ближе этот свой, тем он опаснее — потому что «сын за отца отвечает» (это все усвоили), как и отец за сына, и поэтому кошмар любого отца — сын-радикал, «скинхед какой-нибудь». Впрочем, папаша, подавшийся в оппозиционеры, вызывает у сына схожие чувства — «череп мой рехнулся, все бабло зарабатывают, а он по митингам шарится, старый козёл». То же происходит с братьями и сёстрами, мужьями и жёнами: характерно, что в среде оппозиционеров мало семейных пар… И так далее. Семейно-родовая разобщённость современных россиян тем и объясняется: род и семья для них — не «спина», не опора, а ровно наоборот.

Разумеется, осознавать это неприятно. Поэтому «хитрый разум» обязательно находит оправдание такому поведению. Возмущающиеся против зверств начальства — или тех, кому начальство покровительствует (а оно обязательно кому-нибудь покровительствует, специально разгуливает сволочь и натравливает её на народ, это такая технология) — так вот, возмущающиеся всегда оказываются «не те», они «не внушают доверия», у них не те лица и не тот голос, и так далее. Когда их начинают прессовать, всегда находится тот, кто скажет с облегчением — и хорошо, эти ребята «сами виноваты», «не понимают государственной необходимости», «вечно всем недовольны», «хотят славы», «бузотёры и дегенераты», «говно нации» (это повторяют за Лениным даже отмороженные антикоммунисты) и вообще наймиты Вашингтона, Лондона и Пекина. И все закивают головами, или хотя бы не станут возражать.

Да как же тут возразишь? В конце концов, кто докажет, что восстающий чист как стёклышко? Мало ли что у него на душе. Всё всегда можно объяснить какими-нибудь скверными мотивами. На крайняк с объяснениями поможет власть и её пропагандоны. Причём качество государственной пропаганды может быть сколь угодно низким: поверят тому, чему хочется верить, а хочется — от всё того же страха перед смелым ближним, который «может подставить нормальных людей».

Опять же, не стоит рвать на себе волосы и думать, что речь идёт о какой-то врождённой низости и порче генома. Если народ — любой народ — долго воспитывать в таком духе, то самое и выйдет.

Ну например: все народы, долго жившие «под немцами» — например, те же восточноевропейцы или прибалты — и терпевшие от них немыслимые страдания, в то же время бесконечно восхищаются, просто раболепствуют перед ними, и готовы лизать немецкий сапог совершенно бескорыстно. В то же самое время люто ненавидя русских — именно потому, что русские никогда не умели вызывать настоящий страх перед собой. Это и неудивительно: русским не давало воли их же начальство. «Хорошее поведение» русских оккупантов было связано именно со страхом начальства перед появлением у русского быдла инстинкта власти. Русский, расстрелявший немца (не убивший в бою, а именно расстрелявший, как каратель), тем самым хоть на секунду да стал владыкой жизни и смерти другого человека. Такое не забывается — и такой человек становится опасен для властей: он сам был властью, и почуял вкус. Поэтому русских, позволяющих себе расправы даже над самыми что ни на есть гадами, наказывали. Все карательные акции были особой привилегией начальства, и допускали до них особых проверенных людей, как правило, из «органов» — то есть тех же, кто стоял в заградотрядах и т.п. Впрочем, это отдельная тема.

Но вернёмся к нашим россиянам. Понятно, что так запрессованный народ не будет годен ни на что, кроме самой тупой эксплуатации, так как подавляться будет не только противуначальственная инициатива, но и вообще любая: высовывающийся — всегда опасен, всегда враг. И его будут топить — из ужаса перед коллективным наказанием. Никакого «развития» — в том числе экономического и технологического — здесь не будет. Но начальству того и не надо. «Оставим народу щи да лапоть» — главное, самим бы жировать и маслиться. Жирование и масляние, конечно, выходят жалкие, по сравнению с тем, что имеют и чем владеют власти в сильных и свободных странах — но, с другой стороны, в сильной и свободной стране такой кал, как россиянское начальство, не имеет ни единого шанса ни на какую власть.

Теперь обратим внимание вот на что. Человек, привыкший бояться любого возмущаюшегося, восстающего ближнего, рано или поздно доходит до того, что начинает приискивать любой жертве, не только жертве начальства, нои кого угодно — вину, придумывать её. Девушку изнасиловали в тёмном углу — наверное, «блядь была», «юбку короткую носила», «сама виновата». Парня зарезали — наверное, «косо посмотрел на ребят», «нагло себя вёл», «не убежал, полез защищатьс», «сам виноват». Ограбленные, изнасилованные, убитые — все «виноваты сами». Нищенствует ограбленный властями — «а надо было крутиться, вертеться», пьёт с горя — «алкаш и слабак», пытается что-то делать — «провокатор».

«Провокаций» россиянин вообще боится до усёра, это его любимое слово. Поэтому, кстати, он обожает обвинять всяких оппозиционеров не только в продажности Вашингтону и Пекину, но и в работе на ФСБ: ему ведь понятно, что человек, который не ссыт страшной власти, сам работает на неё, иначе почему он не боится? И цель его — заманить, завлечь невинного обывателя «под репрессии». «Это начальство нас проверяет» — думает россиянин и поджимает дрожащий хвостишко, «ну да я умный, я не поддамся». «Не поддаваться на провокации» — за этим занятием он и проводит жизнь, тихо попискивая: «как же мы плохо живём». Впрочем, все обвинения в свой адрес — даже самые абсурдные: в лени, например — он принимает покорно и смиренно. «Да, мы такие… плохие мы… вот другие народы загляденье: непьющие, работящие». Говорится это в основном о народах, промышляющих разбоем и воровством. Впрочем, это тоже отдельная тема.

Более того. Любые неприятности, даже «объективные» (типа экономического кризиса), в таком обществе будут восприниматься через призму коллективной ответственности. Тут и религия подключается. «Это всё нам от Боженьки наказаньице за грехи и непокорство». Изрядная часть наших православных, к примеру, это самое и исповедует.

При этом не стоит забывать, что синдром россиянина не только поддерживается текущими репрессиями, но и, так сказать, накапливается.

В примере выше — с деревней — половина выживших будут вколачивать в детей страх перед оккупантами. Страх перед властью — любой властью, любой силой, любым негодяйством — вколачивается в нас с детства. Например, самый распространённый совет родителей (особенно мамы) ребёнку — «не связывайся». Обычно его дают, когда ребёнок приходит с разбитым носом. «А ты не лезь», «обходи мальчишек», «что ввязался». Ребёнок глотает слёзы и усваивает: если ты жертва, тебе не посочувствуют, а ещё и наругают. Ты же виноват, что оказался жертвой — неважно уж почему. Особенно жёстко такие родители наказывают ребёнка за любые проявления солидарности. «Вовку били, я за него драться полез, он же друг мой» — за это можно и ремня получить, а уж наругают точно. «Ты что, идиот? Тебе тройки по чтению мало, хочешь двойку за поведение? А ты подумал, что тебе могли бошку разбить? Да я так расстроилась, а у меня сердце слабое! Ты что же, хочешь мамочку до инфаркта довести?!» Конечно, не во всякой семье такое творится — ну так в тех семьях, где солидарность поощряется, вырастают не россияне, а относительно нормальные русские. Правда, их всё меньше.

Как быть? Стратегически, из серии советов филина мышкам — необходимо принятие этики неоантропов, то есть четвёртой этической системы. «Не позволяй делать с собой то, чего ты не делаешь с другими». Но это «как бы вообще» и «на отдалённейшую перспективу», поскольку предполагает антропологическую революцию, то есть победу неоантропов над суггесторами [1]. Влезать в эти материи в этой заметочке я не хочу; интересующиеся соблаговолят пройти по ссылкам.

Что делать здесь и сейчас — иной вопрос. Для начала всем оппозционерам (любого толка) нужно перестать удивляться, что «нас не поддерживают». Конечно, не поддерживают, и не будут, как бы плохо ни было. С другой стороны, как только удаётся хоть как-то замазать известную часть народа в каком-либо деятельном недовольстве и протесте — так, чтобы люди почувствовали, что начальство их всех не простит уж точно — ситуация посыплется: все будут бояться кары, и именно потому пойдут до конца, в том числе и те, кто изначально не бунтовал, а просто «был рядом» (ибо понимают, что их накажут за компанию). Начальство эти мотивчики тоже знает, и поэтому всячески намекает — разными способами — что за изъявление покорности и выдачу бунтовщиков и зачинщиков оно готово снизить меру коллективного наказания до терпимой, «не убьём, не ссы, капусткин, по..ём и отпустим». Известная часть россиянского агитпропа работает именно над этим. Другое дело, что если начальство перестанет карать без разбору, то люди перестанут бояться бунтовать, а так как причин для бунта в России более чем достаточно (жизнь у нас, что ни говори, адова), то при простом прекращении взаимного гасилова может разгореться тот ещё пожар. Так что «тут всё довольно хрупко».

В заключение — совет простому человеку, тому самому зайчику с поджатыми ушками. Я не призываю «не бояться». Но лучше рационализировать свой страх. Туманная и неопределённая угроза всегда кажется страшнее явной, потому что её дорисовывает воображение. Надо сказать себе: да, я боюсь, что за чужой бунт меня накажут. А потом задуматься — кто накажет, чем, как именно. И если выяснится, что наказать нет технической возможности — а сплошь и рядом её нет — то… нет, не бунтовать, не надо. Просто не мешать несогласным и бунтующим, а лучше — поддержать их. Прежде всего морально. Хотя бы сказать жене и знакомым не «вот опять уроды вышли, козлы вонючие», а «молодцы ребята». Или, если слово «молодцы» язык не выговаривает, то хотя бы — «ну до чего довели людей». И ни в коем случае не подписываться под начальский гнев, не транслировать его, не повторять начальнические хулки и сучий брёх начальских брехунцов и пустолаек.

Солженицын в своё время предлагал «жить не по лжи», понимая под этим несоучастие в делах советской власти. «Не призываемся, не созрели мы идти на площади и громогласить правду, высказывать вслух, что думаем, — не надо, это страшно. Но хоть откажемся говорить то, чего не думаем!»

Это не сработало — именно потому, что мы не лжём, мы и в самом деле ДУМАЕМ именно так, как описано выше. Перестать думать и чувствовать привычным для себя способом нельзя. Можно только не говорить того, что думаешь и не делать того, к чему привык. Это именно «не», а не «да», своего рода аскеза.

Как это делается технически? Для начала нужно усвоить: нельзя обвинять жертву и снимать вину со злодея. Например: когда слышишь рассказ об очередной изнасилованной и убитой чёрными выродками девочке (я говорю «чёрными» не потому, что не бывает белых насильников, а потому, что чёрных боятся, так как они в фаворе у начальства) — так вот, не пускаться в рассуждения о короткой юбке жертвы, хождении по ночам, моральном облике молодёжи и так далее. Даже не называть жертву «дурой, которая не понимает, где живёт». Не оправдывать тварей ни словом.

Это труднее, чем кажется на первый взгляд, потому что мозги заточены именно на это — найти, в чём виновата жертва, и обвинить её в этом. Так вот, даже если все эти мысли тянутся в голове — промолчать, не давать воли житейской мудрости. Наш ум соучаствует злу, придумывая ему оправдания — но не следует поддерживать это в себе и тем более в других.

Даже если ты «ничего не можешь сделать», ты можешь сочувствовать жертвам и обвинять преступников, любить друзей и ненавидеть врагов. Или хотя бы — если ум поражён синдромом россиянина и всё время подбирает оправдания для зла и обвинения жертвам — не показывать этого вовне. Если этого не делать, синдром начинает постепенно проходить. Особенно если окружающие тоже стараются удерживаться от низостей.

Хотя бы так. А дальше можно будет и о других вещах задуматься, помудрёнее.



[1] Aka Жыды: есть основания полагать, что русский антисемитизм, в отличие от всех остальных вариантов сего распространённого в человечестве чувства, имеет ещё и сверхисторическую составляющую: это отвращение неоантропа (которых среди русских несколько больше, чем среди других народов, хотя, к сожалению, практически нет хищников) к суггу.
Материал недели
Главные темы
Рейтинги
АПН в соцсетях
  • Вконтакте
  • Facebook
  • Twitter