«Труд является в нашей жизни основным условием здоровья, самоуважения и счастья. Он не проклятие, а величайшее благословение. Строгая социальная справедливость проистекает только из честного труда».
Генри Форд, «Моя жизнь, мои достижения»
В конце прошлого года политик Роман Юнеман высказался о деградации мобильного интернета в России. Начал он так: «У нас меньше десяти лет назад был один из лучших мобильных интернетов в мире, а сейчас всё явно просело. Очередной пример того, что лидерство легко упустить в любой такой индустрии».
Дальше следует рассуждение о проявлениях деградации («отключения и замедления»); подчёркивается, что «другие страны начинают опережать»; следует предостережение, что это может произойти с розничным банкингом («лидерство может быть упущено и здесь»), – и, наконец, эмоциональный вывод: «Пишу не для поныть, а для того, чтобы понимать — любое лидерство не вечно. Надо стараться, чтобы всё работало хорошо. Не люблю, когда что-то деградирует. Буээ».
Эта статья не имеет целью возражение именно Роману Юнеману. Его высказывание взято лишь потому, что компактно объединяет два действительно внутренне связанных между собою фактора, которые нуждаются в самом тщательном, внимательном переосмыслении:
1.Лидерство
2.Деградация
В общепринятом линейном понимании, лидерство – хорошо, деградация – плохо. Движение вперёд – хорошо, движение назад – плохо. Усложнение хорошо – упрощение плохо.
Цивилизованное человечество слишком далеко зашло по пути линейного понимания лидерства и деградации, переосмыслить их – жизненно важно. Мы, нынешние тридцати-пятидесятилетние, – последнее поколение, которое ещё имеет шанс сделать это в относительно щадящем режиме. Для того, чтобы хоть увидеть этот шанс, придётся сперва расстаться с заблуждениями.
Заблуждение первое: Лидерство – не деградация
Сама идея лидерства чревата деградацией. Стрижи и странствующие альбатросы великолепно летают, но из-за чрезвычайно длинных крыльев почти беспомощны на земле. Хищник, который смел и агрессивен, имеет преимущество – но только до тех пор, пока эти качества не приходят в противоречие с безопасностью. Кобыла, которая часто лидирует на скачках, обычно подрывает своё здоровье и имеет меньше шансов родить крепких жеребят. Крысы находятся внизу пищевой цепочки и отнюдь не воспринимаются как лидеры и символы развития – но они имеют куда больше шансов выжить при катаклизмах, чем более высокоразвитые животные. Киты так велики, что не имели врагов в природе, их популяции ограничивались лишь возможностью прокормиться и небыстрым размножением. Но когда, при этих условиях, у китов появился враг-человек – их численность стала стремительно уменьшаться. Преимущество размера перестало работать и даже стало фактором опасности. Птица дронт благоденствовала а в условиях Маврикия, увеличиваясь в размере и утратив способность летать (это было не нужно), но людям и завезённым людьми животным понадобилось всего около ста лет, чтобы уничтожить всех дронтов. Это уничтожение даже не было сознательной целью – у дронтов просто не было шансов приспособиться к стремительно изменившейся среде обитания.
В человеческом обществе происходит то же самое – лишь с некой мерой искажения, поскольку люди, внося коррективы в свою среду обитания, разбалансировали и усложнили её. Факторов влияния стало больше, анализировать их стало труднее. Но по сути у людей происходит то же самое, что с лидерством и деградацией в природном мире, только с более многообразным набором обстоятельств. И сейчас мы можем наблюдать, как самые развитые народы, с высокими технологиями, с медицинскими достижениями, с выдающейся продолжительностью жизни, - становятся уменьшающимися в численности народами. Становятся депрессивными народами. Становятся народами, со стремительно – всего за десятилетия – накапливающимися физиологическими и нейрофизиологическими отклонениями: ожирением, бесплодием, аллергиями, тяжкими хроническими болезнями, аутизмом, СДВГ, появлением взрослых болезней у детей. Становятся народами с одновременно усложнившимися и деградирующими институтами управления, на которые они уже не могут осмысленно влиять. Внезапно оказывается, что пассионарность и интеллектуальный уровень лидирующих, высокоразвитых народов падают, когда им больше не нужно развивать память, концентрировать внимание, работать руками и принимать самостоятельные решения, от которых зависят выживание и судьба.
И как же цивилизованное человечество отвечает на это? Точнее будет сказать: как его предводители и их интеллектуальная обслуга отвечают на это? Они говорят: ещё больше технологий. Ещё больше регуляций. Ещё больше товарного изобилия. Ещё больше комфорта. Ещё больше продолжительности жизни. Пойдём по этому пути, по которому мы сейчас идём, ещё дальше и ещё быстрее.
Дело осложняется тем, что с призывами, сформулированными подобным образом, даже как-то неприлично спорить. Заспоришь – и будешь выставлен врагом лидерства. Вы против технологий и комфорта, хотите в средние века и ездить на телегах? Вы против умножения регуляций, против безопасности государства? Вы против безмерного роста продолжительности жизни? Кто вообще в здравом уме может быть против перманентного роста продолжительности жизни? А товарное изобилие и потребительство? Вы что, хотите запретить людям жить хорошо, как запрещали коммуняки?
И я не против комфорта – я, например, действительно люблю водить машину, но точно знаю, что с тех пор, как вожу машину, стала значительно меньше ходить пешком. И что с тех пор, как мы живём в товарном изобилии, несказанно выросло количество товаров-однодневок, низкокачественных, почти не используемых или идущих на выброс после минимального использования. Обладание вещью стало приносить меньше радости, а количество мусора (в том числе невидимых частиц мусора – «микропластик» и «вечные химикаты», которые теперь обретаются во всех уголках человеческого организма) растёт, даже несмотря на старания наладить переработку.
Это примеры на лидерство и деградацию «в одном флаконе»: ты одновременно приобретаешь средство, чтобы перемещаться дальше и быстрее (лидерство), - и теряешь необходимое организму самостоятельное движение (деградация). Ты хочешь иметь больше и больше новых вещей, чтобы «оставаться в тренде», чтобы «соответствовать статусу» (лидерство) – но быстро выбраковываешь эти вещи, потому что либо появляется потребность в новой статусной инъекции, либо они скоро приходят в негодность (деградация). Конвейерная идея Генри Форда привела его предприятие к лидерству, и справедливо, – но она же, помимо его намерения, несла в себе зерно будущей деградации, и уже в начале 1930-х Олдос Хаксли видит в конвейере бездумное разбазаривание ресурсов. «Чем старое чинить – лучше новое купить» - любимая присказка жителей Единого государства.
Ты можешь себе позволить не работать руками, а работать головой, строить высокоразвитое общество, но когда целое множество представителей лидирующего общества утрачивает и желание, и насущную надобность работать физически* – в образовавшуюся пустоту устремляются люди чужой культуры, из относительно «отсталых» обществ, с ещё не такими продвинутыми запросами, и лидирующие общества в некоторых аспектах бытия начинают деградировать. Тогда люди-интеллектуалы говорят: что ж, мы внедрим искусственный интеллект, ОН будет выполнять повседневную «низкую» работу, – говорят, не осознавая, что замещаться искусственным интеллектом будет, в первую очередь, именно интеллект. Как сказал один американский священник, встревоженный количеством сочиняемых ИИ проповедей: я не мог подумать, что искусственный интеллект начнёт замещать священников раньше, чем дальнобойщиков.
Эти процессы происходят одновременно, происходят неотъемлемо друг от друга, и деградация является не противоположностью, а, в существенной части, следствием лидерства. Это не значит, что надо «вернуться в каменный век» - но это значит, что мы должны увидеть, как в самом лидерстве заложено и вызревает семя деградации, - только тогда мы имеем шанс получить некоторые плюсы развития (может быть, иногда даже лидерства), но не дать развернуться масштабной деградации, вовремя «подхватить падающего». В конце концов, разве не для того человеку разум, чтобы искать баланс?..
Ярким российским примером того, что бывает, если пренебречь балансом, является Москва.
Заблуждение второе: «Кароши люблю – плохой нет»
Москва – образцово-показательный «хороший город» нашей страны. Так считает президент РФ Владимир Путин, так считает мэр Москвы Сергей Собянин, так считают приезжающие в Россию статусные иностранцы, так считают десятки миллионов россиян, желающих перебраться в Москву. Да, десятки миллионов, – это следует, например, из публикации ТАСС от ноября 2025 года, где говорится, что, цитирую, «каждый второй россиянин из крупных городов открыт для переезда в Москву, вдохновлённый её неповторимой атмосферой (35%), карьерными перспективами (33%) и развитой инфраструктурой (19%)».
И это не случайность – нет, это такая цель. В частности, когда мэр Собянин говорит, что объём инвестиций в Москву в 2025 году превысит 9 триллионов рублей, и это в четыре раза больше, чем в 2010 году, и что Москва занимает второе место среди мегаполисов мира по размеру экономики, - он явно считает, что это что-то хорошее, предлагает нам относиться к этому как к хорошему. А президент РФ Владимир Путин в конце 2025 года сказал, что «Москвой мы все гордимся по праву».
Но ведь то, что рост инвестиций в Москву в четыре раза за пятнадцать лет (из коих пять лет пришлись на пандемию и войну) – хорошо, - это совсем не очевидно. Это скорее завораживающе и сюрреалистично, чем хорошо. Мне не удаётся гордиться этим ошеломительным ростом. Однако если взять за правило воодушевлённо реагировать на позитивные слова, такие как «рост», «лидерство», «развитие», «движение вперёд», «прогресс», - тогда, конечно, вы должны воспрянуть от гордости. Инвестиции в Москву выросли! За пятнадцать лет в четыре раза! Второй по экономике мегаполис в мире! Ура, мы ломим, гнутся шведы! Даёшь первый мегаполис в мире! Пусть российские города берут пример с Москвы!
Я правильно излагаю генеральную линию?
Одновременно существует другой лейтмотив, звучащий под сурдинку, но неумолчно. Это – убыль населения и обезлюдение российских пространств. Несмотря на то, что Москва растёт, цветёт и всячески инфраструктурно, атмосферно и карьерно развивается, вдруг оказывается, что в самой большой стране в мире люди должны жить не только в Москве и не только в дюжине равняющихся на Москву крупнейших городов. При ближайшем рассмотрении оказывается также, что образ жизни, насаждаемый грандиозной урбанизацией, внезапно, не способствует деторождению. Что дома, которые строятся всё более многоэтажными (чтобы вместить желающих перебраться в Москву и другие крупные города), одновременно предлагают всё менее просторную жилплощадь, и что каждому второму россиянину с детьми не хватает места в квартире. За пять лет «трёшек» в массовых новостройках стало вдвое меньше, и 63% молодых россиян надеются приобрести однокомнатную квартиру. Однокомнатную!
Вдруг оказывается, что малые города и – неловко сказать – сёла более дружественны деторождению, и что они необходимы для самосохранения государства. Хотя инвестиции в них были куда более скромными и не выросли за пятнадцать лет в четыре раза.
Нельзя сказать, что этого никто не видит. Вот всего несколько признаний:
Зампредседателя Синодального отдела Московского патриархата по взаимоотношениям с обществом и СМИ Вахтанг Кипшидзе: «Реальность заключается в том, что в условиях городской жизни создаётся общество бездетных людей».
Академик РАН Роберт Нигматулин: «Большая рождаемость у нас в посёлках и деревнях, потому что там нет высотных зданий. В высотные дома люди едут с другими планами и целями!».
Член комитета Госдумы по малому и среднему предпринимательству Алексей Говырин: «Ритм жизни в городских агломерациях сегодня препятствует рождению детей».
Президент Белоруссии Александр Лукашенко: «Деревня – это основа, основа основ нашей жизни. Не будет деревни – погибнем, государство существовать без этого не может».
Член комитета Госдумы по труду и социальной политике Светлана Бессараб (комментируя слова президента Путина про необходимость повышения рождаемости): «Это не только собственное жильё, но и детский сад поблизости, школа. Потом в обязательном порядке хорошая работа, возможность спокойно добираться до места расположения работы, детского сада на транспорте. Малоэтажная застройка, как показала практика, способствует большему количеству рождения детей в семье. Люди хотят хороших дорог, парков, скверов. Это тоже очень сильно влияет на деторождение, на принятие решения о рождении ребенка».
Вице-премьер РФ Татьяна Голикова: «Если говорить об относительном показателе суммарного коэффициента рождаемости, то по итогам 2024 года суммарный коэффициент рождаемости в целом по России составлял 1,4, а по селу — 1,6».
То есть понимание, что высокая урбанизация, какой бы вселяющей гордость она ни была, не способствует рождаемости, - такое понимание существует даже в правительстве.
Понимание существует. Разговоры под сурдинку звучат. Но они не имеют шанса на успех. Потому что одновременно гремят фанфары грандиозной урбанизации – и это подаётся как прогресс и развитие. И то сказать: тенденция видна не только у нас. По данным ООН, число мегаполисов (городов с населением не менее 10 миллионов человек) с 1975 года, когда их было 8, выросло до 33 в 2025 году. Ожидается, что к 2050 году крупные города примут на себя две трети прироста мирового населения. Разве это не прогресс-который-не-остановить?..
В то же время существует исследование, показывающее, что из года в год самым тревожным городом России оказывалась Москва – пока не уступила в минувшем году пальму первенства тревожности Петербургу, став по этому показателю второй. Хотя разве не делается всё для того, чтобы Москва была самой благоустроенной и оптимистичной? А может, если б не делалось, было бы ещё гораздо хуже, может, тогда тревожность больших городов стала бы невыносимой, и вся модель гиперурбанизации стала бы сыпаться, сыпаться болезненно?
Именно так. Мы буквально обречены на то, чтобы – во имя «неостановимого прогресса» – шли грандиозные вложения в большие города, чтобы они превращались в постоянно подсвечиваемые рекламой и целенаправленно опекаемые центры притяжения («здесь вас ожидает карьера!», «здесь вас ожидают перспективы!», «лучшие уезжают в Москву!», «вы этого достойны!»); сложившейся моделью развития мы обречены на эти оптимистические фанфары, и выбраться из этой петли очень трудно.
Прежде всего, потому, что нет даже понимания, что из неё нужно выбираться и что это должно повлечь определённые жертвы. Самый простой пример: если Москва перестанет быть точкой притяжения всея Руси – это обернётся обвалом цен на перегретую, переоценённую московскую недвижимость. Москвичи не хотят обвала цен на свою недвижимость. Они просто хотят, чтоб каким-то чудом из раскочегаренной Москвы исчезло всё, что им не нравится (огромный наплыв приезжих, бешеный ритм, бесконечная стройка, перепахивание исторического города) – и осталось всё, что им нравится. «Кароши люблю, плохой – нет», говорил булгаковский мнимый иностранец в московском торгсине, продававшем качественный товар, но только за валюту и золото. Или, как с вызовом сказала мне интеллигентная москвичка (приехавшая в столицу из провинции ещё в 1960-е), - «ну давайте тогда закроем Москву для приезжающих!». По её мнению, этот запретительный шаг – единственная альтернатива «естественности» генеральной линии: сверхурбанизации с равнением на лидирующую Москву.
Заблуждение третье: «Рынок сам всё отрегулирует»
Помню уроки экономики в школе 90-х. Наша учительница (она считалась очень знающей) воодушевлённо чертила на доске пересекающиеся дуги и толковала их так, что «спрос определяет предложение». Дескать, в нормальном рыночном обществе покупатели предъявляют спрос, производители на него откликаются и удовлетворяют, действует честная конкуренция, побеждают лучшие, и таким образом устанавливается благорастворение воздухов и изобилие плодов земных.
Не знаю, работало ли это так хотя бы когда-нибудь. Строго говоря, ещё в Ветхом Завете Иаков, при поддержке матери (которая его любила больше), беспардонным образом обманул слепого отца, перехватил первородство у брата Исава, и с тех пор священство вынуждено придумывать объяснения, что это и было правильно.
Неизвестно, была ли конкуренция честной хотя бы когда-нибудь. Но, во всяком случае, к 90-м годам XX века «законы рынка» не работали нигде (разве что на локальных сельских рынках?) и уже очень давно. В разных странах и по разным соображениям действовала поддержка определённых отраслей и проектов в ущерб другим отраслям и проектам. По данным Игоря Орлова (книга "Коммунальная страна"), та же Москва перед Великой Отечественной войной получала из казны на благоустройство 98,2 млн рублей, в то время как все другие города РСФСР (без Москвы) – 15,25 млн рублей; в РСФСР в 1940-м году планировалось вложить в водопровод и канализацию 88,03 млн. рублей, при этом в одной только Москве – 105,2 млн. Разумеется, это делалось совсем не потому, что у москвичей был спрос на благоустройство и водопровод, а у других горожан РСФСР такого спроса не было.
Допустим, Советский Союз – плохой пример, и многое в нём делалось противно законам естества. А вот в цивилизованных странах, которые ставили нам в пример, наверняка, всё регулировалось естественным течением рынка! Там-то лидерство было честным, устанавливался справедливый баланс! Процитирую по этому поводу небезызвестных экономистов, из коих два – нобелевские лауреаты:
Джозеф Стиглиц, "Великое разделение": «Когда Международный валютный фонд, Всемирный банк или правительство Штатов дают деньги в долг другим странам, мы выставляем определённые условия: мы хотим быть уверенными в том, что деньги расходуются по назначению. Казначейство США весьма трепетно относится к соблюдению этих условий, однако ирония в том, что когда пришло время диктовать условия американским банкам, казначейство не стало этого делать…. Скажем прямо: простые американцы были обмануты. Банкам перепал настоящий подарок – им были предоставлены деньги на гораздо более выгодных условиях, чем всем остальным, и под гораздо более низкий процент, о котором все остальные могли только мечтать… Как и многие другие меры, придуманные Одним процентом для Одного процента, рекапитализация преподносилась как экономика просачивания благ сверху вниз: дайте банкам побольше денег, и от этого выиграют все остальные. Этого не случилось, чего и следовало ожидать».
Джон Куиггин, "Зомби-экономика. Как мёртвые идеи продолжают блуждать среди нас": «Опыт США в период господства рыночного либерализма, начиная с 1970-х годов и до глобального финансового кризиса, не подкрепляет теории «обогащения сверху вниз»… доходы и богатство наиболее обеспеченных американцев били все рекорды по темпам роста. Доходы лиц, попадающих в верхние 20% распределения, удвоились, а лиц, попадающих в верхние 0,1% - учетверились… реальный доход медианного домохозяйства возрос с 45 тыс. долларов в 1973 году до немногим выше 50 тыс. долларов в 2008 году… Те же, кто находился в нижней части распределения, не получили практически ничего». И далее: «Анализ, проведённый New Economics Foundation, выявил, что каждый фунт, полученный британскими банкирами, - это 10 фунтов убытка для общества. С уборщицами в больнице и воспитателями в детском саду всё наоборот: им платят меньше создаваемой ими социальной ценности».
Джордж Стиглер, "Гражданин и государство. Эссе о регулировании": «Мой коллега Милтон Фридмен в сотрудничестве с Анной Шварц недавно опубликовал полноценное исследование того влияния, которое оказала ФРС на стабильность цен и банковских институтов за всё время своего существования: «Денежная масса сильнее колеблется после 1914 года, чем до него, и разница сохраняется даже в том случае, если исключить крупное увеличение денежной массы в военное время. Слепая, непреднамеренная и псевдоавтоматическая работа золотого стандарта, как оказалось, обеспечивала большую предсказуемость и регулярность, чем целенаправленный и сознательный контроль, осуществляемый в рамках институциональных схем, предназначенных для улучшения монетарной стабильности».
Итак, «естественность» действительно сказывается на рынке лучшим образом, вот только её почти истребили даже в таком «образцовом» рыночном государстве, как США. Можно создавать социальную ценность – и зарабатывать гораздо меньше тех, кто разрушает социальную ценность. Можно становиться богаче не за счёт своих достижений, а качая деньги из бюджета. Можно создать институции контроля – и всё же добиться лишь большей разбалансированности. Возможно, когда-то рынок более-менее мог регулировать себя сам, но ему уже давно не дают этого делать.
К настоящему времени самые богатые и влиятельные государства – прежде всего, США и Китай – это одновременно самые большие должники. И тут мы пойманы в этическую ловушку. Человек, имеющий большие долги и всё более их увеличивающий, может вызывать, в зависимости от его обстоятельств, жалость или презрение. Быть по уши в долгах – плохо, человек не принадлежит сам себе, его семья страдает, его донимают кредиторы, приставы, суды… «Долговая яма» - веками эти слова звучали как дно, и разумные родители учили детей, что долги – это непочтенно и опасно.
Но, внезапно, с государствами всё оказывается по-другому. Можно иметь огромные долги, можно наращивать их всё больше, можно даже сохранять остатки соображения, что ты живёшь за счёт будущих поколений и временами выражать по этому поводу беспокойство, – а всё-таки выглядеть авторитетной мощной сверхдержавой, решающей судьбы мира. Может быть, это даже так и предполагается? Ведь со сверхдержавы куда труднее истребовать долги, и если должники сумели повязать с собою судьбы других государств (фактически – взять их в заложники), то толкать такого должника в яму – себе дороже?
Возможно, что теперь это уже прямо так и предполагается: «да, мы будем жить в долг, и что вы нам сделаете?». Но в любом случае это значит, что судьбами мира управляют безответственные, неподотчётные, эгоистичные и (за пределами личного обогащения) некомпетентные люди.
Вполне возможно, кстати, что более-менее так было всегда. Но вот чего точно не было всегда: такой власти, такой меры влияния на мир, когда технологические разработки корпораций грозят погубить (обещая облагодетельствовать) человечество, когда мультимиллиардеры выдвигают предложения, могущие привести к неконтролируемым последствиям для всей Земли, когда не осталось пространства, где можно было бы скрыться от глобализации. Всего за два-три десятилетия долги самых развитых государств стали очень большими, личные состояния горстки частных лиц – огромными, а планета Земля – совсем маленькой. Это – лидерство или деградация?
Одновременно происходит спекулятивное усложнение мировой экономики. Наши учителя когда-то с умилением рассказывали, как в Голландии изобрели фондовую биржу, какое это было полезное и прогрессивное изобретение. Но к концу XX века махинации финансового рынка стало уже практически невозможно сопоставить с реальными активами, с живым, понятным человеческому разуму производством. Деньги множили деньги, азартная игра превзошла по прибыльности реальное дело, спекуляция победила торговлю.
Снова процитирую книгу одного из отцов-основателей американской производительной экономики – Генри Форда: «Я не хочу сказать, что бизнесмен не должен ничего понимать в финансах. Но всё-таки лучше бы он понимал в них поменьше, иначе он может легко поддаться соблазну заняться финансовыми операциями и не успеет оглянуться, как ему придётся занимать крупную сумму денег, чтобы выплатить взятые кредиты, и вместо того, чтобы быть солидным производителем, он превратится в жонглёра ценными бумагами».
И вот ещё:
Книга Форда "Моя жизнь, мои достижения" опубликована в 1922 году. К концу XX века «опасная болезнь нашей экономики» превратилась в эпидемию и уже вскоре – в пандемию. Государства по уши в долгах, а самые богатые частные лица становятся богаче и богаче, потому что издержки «жонглирования ценными бумагами» они сумели переложить на государства.
К тому же ещё появился биткойн – и ладно бы одна я не понимала положительного, созидательного смысла этих «новых денег», но его не понимает и гуру инвестиций Уоррен Баффет.
И вот когда экономическое устройство мира стало таким спекулятивно-сложным, что более не просчитывается человеческой логикой, нам говорят, что теперь оно должно стать ещё сложнее и просчитываться не человеком, а искусственным интеллектом. Когда жизнь в долг зашла так далеко, что становится ясно, что отдать долги безболезненно невозможно, когда, вдумавшись, нельзя не признать, что экстенсивная модель существования человеческой цивилизации («больше ресурсов! больше товаров! больше денег! больше спекуляций! больше зрелищ! больше вооружений!») добралась до своих пределов, – нам предлагают её дальнейшее расширение, но только уже на уровне, который вообще целенаправленно выводится из поля человеческого зрения, за пределы человеческих возможностей.
Приведу несколько недавних высказываний, иллюстрирующих, что я имею в виду:
Директор по кибербезопасности Rambler&Co Евгений Руденко: «Новые инструменты, с одной стороны, повышают производительность, а с другой — создают ещё один уровень абстракции, снижая понимание происходящего "под капотом" и увеличивая общую сложность системы».
Президент Лиги цифровой экономики Сергей Шилов: «Цифровизация до неузнаваемости изменила наш мир за последние 30 лет. Когда я начинал работать, сложно было представить, что мы будем настолько зависеть от информационных технологий в общественных и бизнес-процессах, повседневной жизни. Конечно, тренды, которые были заложены тогда, тем или иным образом продолжаются, однако всё усложнилось и стало значительно масштабнее».
Глава Nvidia Дженсен Хуанг: «Мы, как население, больше не сможем поддерживать экономику, которую хотели бы иметь. И поэтому нам нужно больше, если хотите, ИИ-иммигрантов, чтобы они помогали нам на производстве и выполняли ту работу, которую мы, может быть, решили больше не выполнять».
Один из создателей глубокого обучения, сооснователь компании OpenAI Илья Суцкевер: «ИИ будет зарабатывать деньги для человека, представлять его интересы в политике и, может быть, писать маленький отчёт [для человека] о том, что он сделал… но человек больше не будет участником… И мне не нравится это решение, но таково решение: стать частью искусственного интеллекта, с чем-то наподобие чипа нейролинк… тогда ИИ будет понимать, и мы будем понимать это тоже».
Иными словами, «общественные и бизнес-процессы» объявляются слишком сложными для человечков. Людям внушают, что они больше не могут поддерживать существование собственной цивилизации без помощи искусственного интеллекта, который полагается внедрять повсеместно, в том числе в человеческий мозг, «во имя общего блага»**.
Это предложение, «от которого нельзя отказаться», является логическим развитием технооптимизма.
Заблуждение четвёртое: Технооптимизм
Вне зависимости от того, справедливы ли вышеприведённые утверждения (то есть независимо от того, могут ещё люди без помощи искусственного интеллекта поддерживать экстенсивное существование, к которому привыкли, или уже нет), - одно то, что мы оказались в точке, где такие заявления становятся генеральной линией, является деградацией человеческого общества. Декларацией человеческого бессилия. «Вы больше не сможете двигаться по принятой траектории, если вас не будет везти искусственный интеллект». Казалось бы: тогда срочно следует сменить траекторию. Как минимум – остановиться и тщательно обдумать, где же всё-таки мы оказались. Но нет: на человечество спускается пропаганда необходимости именно положиться на искусственный интеллект – пусть везёт! И что это должно происходить скорей-скорей (ведь мы находимся в гонке).
Людям, нервничающим от эдакой скорости, от сомнительной мотивации и нескрываемого принуждения, предъявляется один главный успокоительный довод: «Так было всегда». С подразумеванием «просто очередного инструмента», «просто очередной научно-технической революции». Совсем недавно мне довелось разговаривать с руководителем одного высокотехнологичного предприятия, который пустился в рассуждения, что раньше было электричество и теперь оно везде, а сейчас появился искусственный интеллект, и он тоже будет везде. Не помогло и то, что этот руководитель прочёл книгу Кай-Фу Ли «Сверхдержавы искусственного интеллекта. Китай, Кремниевая долина и новый мировой порядок», из коей, даже несмотря на её нарочитый оптимизм, можно было бы понять принципиальное отличие электричества от искусственного интеллекта.
Да, электричество очень значительно изменило среду человеческого обитания, и не всегда к лучшему. И всё же электричество не посягало на целостность человеческого разума, на сферу человеческой ответственности, на способность принимать самостоятельные решения, на сложность человеческих отношений, на творческие усилия. Да, электричество в какой-то мере привело к деградации физических возможностей и навыков человека, но на его разум оно не посягало (точнее, посягало очень опосредованно, не целенаправленно). Электричество не делало вид, что оно ваш друг или партнёр. Оно не разговаривало с вами. Вам не могло прийти в голову дать права электричеству. Вы могли привыкнуть к электричеству, даже зависеть от электричества, но вы не могли в него влюбиться. Электричество было в полной мере инструментом – могущественным, многообразным, но инструментом, и, в конце концов, не составляло большого труда разобраться в том, как этот инструмент устроен.
С искусственным интеллектом всё принципиально иначе. Начиная с лишь приблизительного понимания, как он устроен (ладно бы у меня – у тех, кто занимается обучением больших лингвистических моделей, понимание лишь приблизительное), и заканчивая тем, что он целенаправленно отъедает функции вашего разума. Не как косвенный побочный эффект – нет, целенаправленно отъедает. Он именно для этого и нужен.
Так, например, с изумлением пришлось наблюдать, как российская патриотическая блогосфера недавно пустилась штамповать геройские военные плакаты с помощью нейросетей. Дескать, «Чат ГПТ» с этим справляется хорошо, «Гемини» справляется хорошо, а «Гигачат» от Сбербанка справляется плохо! Надо, чтобы «Гигачат» хорошо штамповал агитплакаты, тогда это будет патриотично, тогда это будет цифровой суверенитет!
Понимают ли они, что следующим шагом – который и сейчас уже начинают делать – будет создание текстов? «Напиши мне текст в стиле публициста N.». И неважно – понимаете? неважно – сделает ли это западная нейросеть, китайская нейросеть или своя российская нейросеть. Важно, что это будет нейросеть. И чем дальше, тем труднее будет отличить нафигаченное за десять минут нейросетью от плода многодневных и даже многомесячных усилий человека. Если вы успокаиваете себя, что с вами этого не произойдёт – даже если, ну допустим, действительно не произойдёт, на ваш век хватит – то в следующем поколении, поколении детей, способность анализировать, способность самостоятельно и ярко излагать сложные мысли, будет редуцироваться как ненужная. Как уже пострадала ваша способность считать без калькулятора – даже в тех случаях, когда посчитать самостоятельно – несложно. Как уже пострадала ваша способность ориентироваться без навигатора – даже в тех случаях, когда без навигатора нужно было бы приложить небольшое усилие.
Эти способности пострадали, потому что мы сочли это для себя удобным. В том числе – более быстрым (см. лидерство, в котором уже зреет деградация). Кто смеет запрещать нам удобство?.. И теперь, на том же основании, страдают ещё более интимные, сердцевинные способности человека: понимать прочитанное, запоминать, анализировать, выражать мысли. С помощью искусственного интеллекта это удобнее и быстрее. Это может быть даже полезно для вашей финансовой успешности – а мы ведь никому не позволим посягнуть на нашу финансовую успешность?..
И тогда сами мысли начнут редуцироваться тоже.
Здесь просто не может быть хорошего исхода. Технооптимист говорит: мы усовершенствуем искусственный интеллект, он перестанет галлюцинировать, он научится великолепно выполнять поставленные задачи и станет вашим агентом, он избавит человека от рутины, он совершит все необходимые научные открытия, он поможет нам построить общество всеобщего благоденствия!.. И допустим на минуту, что всё это правда. Что не сбудутся мрачные прогнозы выхода ИИ из-под контроля, и даже что человечеству удастся каким-то образом договориться касательно военного паритета и ненападения. Допустим также, что в течение продолжительного времени удастся сдерживать цунами дипфейков и избежать использования ИИ террористами и безумцами. Так вот, даже при всех этих чудесных допущениях – даже тогда – человечество, многообразно использующее искусственный интеллект и зависящее от него, будет сползать в деградацию.
Это тот случай, когда чем лучше – тем хуже. Нейросеть научилась безукоризненно правильно имитировать человеческую внешность и голос? Тем хуже для нас. Нейросеть никогда не ошибается и может ответить на все решительно вопросы, выполнить все запросы? Тем хуже для нас. Нейросеть научилась идеально распознавать эмоции и быть лучшим другом человека? Тем хуже для нас.
Это касается всего человечества. Для России же проблема усугубляется тем, что, во-первых, технооптимизм нам симпатичен исторически. Выражение «Сталин принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой» может быть сколько угодно ложным, но оно показывает горделивую траекторию технооптимизма: «Соха – ерунда, атомная бомба – ого-го». Во-вторых, существует общее представление – и на сей раз во многом справедливое, – что враги до сих пор не сожрали нас только потому, что у нас есть атомная бомба. А главный предмет российской гордости за пределами победы в Великой Отечественной войне – «освоение космоса». Россиянам нравится быть технооптимистами. В том числе, русским националистам это нравится. Мол, нам говорят «балалайка и матрёшка», а на самом-то деле Русский мир – это ракеты и атомные ледоколы!..
А помимо того, что нравится, это представляется ещё и неизбежным: если дать слабину, если не успеть в очередной гонке – навалятся и сожрут. Ведь сожрут же! Значит – даёшь новую гонку, теперь за искусственный интеллект.
Это всё очень понятно. Это даже, в первом приближении, разумно – хотя обратите внимание, как мгновенно совершился переход от вещей абсолютно необходимых к рисованию плакатиков и «оцифровке Деда Мороза». Но в этой гонке нельзя победить. Во-первых, в ней нельзя победить России. Мы слишком далеко от лидеров и не имеем их возможностей. А во-вторых и в-главных, – в ней нельзя победить никому. Эта гонка, которая по внешним признакам является гонкой за лидерство, в действительности является свободным падением в деградацию. В США, где люди далеко не так технооптимистичны, как в России, вызревает недовольство ИИ-внедрением, даже не вполне ещё осознанное. Половина американцев, равно республиканцев и демократов, ждут от ИИ больше зла, чем добра, и у многих присутствует понимание, что, по сути, горстка сверхбогатых людей жёстко навязывает им своё представление о будущем, не считаясь ни с какими рисками. Американцы – не все, но довольно многие – это понимают.
Другому лидеру этой гонки – Китаю – свойственна институциональная маниакальность. Это нация, которая восемьсот лет ломала кости маленьким девочкам, считая, что обмотанные тряпками гниющие ноги – это красиво. Китайцы уничтожили два миллиарда воробьёв только для того, чтобы потом их завозить. Своим регулированием рождаемости Китай добился того, что мужчин в стране на тридцать миллионов больше женщин, а женщины боятся вступать в брак. Секрет китайского чуда зиждется, в первую очередь, на беспощадной эксплуатации китайской деревни – ресурсе, который начал истощаться. Несмотря на звучащие на самом верху слова о «беспрецедентных рисках» искусственного интеллекта, Коммунистическая партия Китая действительно нуждается в ИИ – и для замещения рабочей силы, и для подавления этнических конфликтов, установления жёсткого контроля над населением, сохранения политического строя, сохранения высокого уровня городского потребления (китайцы очень любят потреблять – возможно, это какая-то компенсация). На пути практического внедрения ИИ Китай уже сейчас прошёл дальше других. Но этот прославляемый «прогресс» не имеет ничего общего с нормальным, человеческим оптимизмом. Скорее, это лихорадка азарта и отчаяния.
Заблуждение пятое: «Прогресс не остановить»
Прямое заявление или косвенное подразумевание про неостановимый прогресс звучит в огромном большинстве высказываний людей о личном отношении к искусственному интеллекту. Можно сказать, что это подразумевание является лейтмотивом личного отношения: «Как я могу быть против ИИ, если прогресс не остановить?». Вариации на этот счёт можно найти хоть у певца Олега Газманова, хоть у главы Совета Федерации Валентины Матвиенко, хоть у вице-президента РАН, академика Михаила Пирадова, которого процитирую – настолько это красноречиво:
Пожалуйста, обратите внимание: сама мысль о том, что «прогресс не остановить», лишает людей воли к сопротивлению, даже если им «видится печальная картина». Ну, а раз сопротивление бесполезно, – надо же тогда постараться использовать эту штуковину, попробовать извлечь из неё выгоду, верно? А коль скоро я начал её использовать и даже извлекать из неё выгоду, я уже не могу быть против, не могу быть сам себе враг, теперь я уже обязан быть за. Так рассуждают очень многие. И при начале черчения этого порочного круга лежало убеждение, что а) ИИ – прогресс, б) прогресс не остановить.
Прогресс, разумеется, можно остановить: вспомним деградацию Римской империи, вспомним забвение продвинутой арабской медицины и античной скульптуры, вспомним, что мы до сих пор толком не можем понять, как египтяне строили пирамиды.
Но пока не будем переходить к пункту Б. Более интересен пункт А. Почему вообще решено считать, что ИИ – это прогресс? Потому что он тесно связан с идеей лидерства. «У кого будет больше ИИ, у кого будет более продвинутый ИИ – тот станет повелевать мирами». И совершенно не случайно, что на этом фоне правители готовы отринуть международное право и выращивать новое представление о нормальности. Новый мировой порядок, новая нормальность – это же прогресс?
Нет, если это будет сопровождаться человеческой деградацией. Нет, если это будет сопровождаться отчуждением огромных масс людей от управления в пользу олигархата. Нет, если это сделает нашу планету – наш общий дом – ещё более уязвимой и разбалансированной.
Прогресс можно остановить – да, его можно остановить двумя путями: сознательно и стихийно. Причём второе гораздо более вероятно. Несказанно более вероятно и травмоопасно. У меня даже нет сомнений, что старания людей надругаться над собственной природой и прогнуть, продавить среду в конце концов обернутся катастрофой, и — «когда-нибудь оно, а не — увы — мы, захлестнёт решётку променада и двинется под возгласы «не надо», вздымая гребни выше головы, туда, где ты пила своё вино, спала в саду, просушивала блузку, — круша столы, грядущему моллюску готовя дно» … Бродский писал это о море, но вы можете подставить любое «оно», хоть разнузданное фрейдовское, хоть салтыково-щедринское. «Оно близилось, и, по мере того, как близилось, время останавливало бег свой. Наконец, земля затряслась, солнце померкло… глуповцы пали ниц».
Мне эта картина совсем не нравится. Ни в радикальном варианте уничтожения человечества, ни даже если нам очень повезёт, и человечество «просто» будет колотить и лихорадить. Мне нравится осознанная корректировка самого человеческого представления о прогрессе и развитии. Это именно то, что мы можем сделать: перестать считать прогрессом и развитием непрестанное маниакальное движение вперёд – к большей спекулятивной сложности, большему ресурсному потреблению, большей убийственной мощи и к меньшему человеческому значению, к изничтожению человеческой самостоятельности. Если мы сможем так переосмыслить развитие – у нас уже не будет проблемы с тем, чтобы «останавливать прогресс», мы просто пойдём в другую сторону развития. В сторону человеческого саморазвития, в сторону человеческой устойчивости, в сторону осознанного, осмысленного, индивидуально принятого самоограничения, в сторону хотя бы старания гармоничного сосуществования со средой. Нам тогда и в голову не придёт изничтожать труд – это тот «пряник» от ИИ-внедрения, который сейчас показывают человечеству. Ещё раз, чуть шире, процитирую Генри Форда из 1922 года:
Может быть, спустя сто лет это уже не так? Может, человечество как раз и стоит на пороге «изобретения системы», в которой не надо будет трудиться (ведь «люди не рождены для работы», заявил весной прошлого года Билл Гейтс), и социальная справедливость спустится на нас сама собой, и люди, поступки которых мы никак не можем контролировать, сами, от щедрот своих, устроят нам благоденствие? Человечество убеждают именно в этом.
Заблуждение шестое: «Ну не могут же они»
У этих предостережений совсем немного шансов достигнуть сознания читателей. В немалой степени потому, что – «ну не могут же они». Все апокалиптические или близкие к таковым картины, коли станут реальностью, с высокой вероятностью затронут не только широкие людские массы, но и тот самый олигархат, который занят повсеместным внедрением искусственного интеллекта. Ему тоже будет не так чтобы хорошо. А значит – ну не могут же они! Себя-то они пожалеют!
(«Могут, могут…», - звучит эхо Константина Крылова).
Сейчас мы это разберём. Прежде всего, надо отчасти разделить мотивацию олигархата и правительств: они частично пересекаются, но не совсем дублируются.
Правительства зачастую в самом деле ощущают себя находящимися в гонке, в цейтноте и понимают задачу «не отстать» как своеобразную профессиональную цель. Далеко и глубоко они при этом не загадывают: скорей-скорей, лишь бы хватило на наш век. Они руководствуются насущными потребностями – вот, например, военной, но не только, а также и потребностями экономики, которая должна расти и расти. Не случайно, кстати, помимо России, много технооптимистов обретаются в Израиле – израильтяне, ощущая своё государство осаждённой крепостью, тоже надеются, что ИИ решит им проблемы безопасности, и уже сейчас израильские военные советуются с нейросетью по поводу того, какие локации в Газе им бомбить. Не знаю, поступают ли так российские военные, но, в любом случае, ощущение осаждённой крепости – сходное.
Про Китай мы уже сказали выше. И, конечно, президент США Дональд Трамп – яркий пример руководителя, который решительно намерен использовать ИИ для лидерства, а Пентагон «ускорит процесс доминирования<...> ИИ в США, сделав его основой боевых действий во всех сферах». Что бы ни думали по этому поводу американские граждане. В частности, Трамп запретил американским штатам вводить собственное регулирование искусственного интеллекта.
Но дело не только в стремлении к лидерству. Дело ещё и в очень слабом осознании собственной ответственности у мировых правительств и отсутствии у них представления, что за грандиозные просчёты должна последовать соразмерная расплата. Так, например, всего пару лет назад народонаселение разных стран было ввергнуто в жёсткие ковидорегуляции, польза которых никогда не была подтверждена, а отрицательные побочные эффекты оказались многообразными. Происходило массовое принудительное (под страхом потери работы) введение людям экспериментального препарата, полезные свойства которого испарялись стремительно, а побочные эффекты не принимались в расчёт. И никто не понёс за это ответственности. Да, главный шведский эпидемиолог Андерс Тегнелл — которого теперь уж точно можно считать победителем (Швеция не вводила ни карантины, ни принудительные маски и прошла ковидопандемию лучше большинства стран) — пишет сейчас в своей книге, что для него было очевидно, что пандемия не окончится к лету и закрывать людей по домам бессмысленно. И ещё он пишет, что много думал о том, как легко и быстро цивилизованные, казалось бы, страны ввели невероятно жёсткие ограничения.
Однако все эти разумные мысли человека, делом доказавшего свою компетентность, всё равно ни к чему не приводят. Никто из руководителей, политических или медицинских, не понёс ответственности за разрушенный образ жизни миллиардов людей тогда. Никто не ожидает ответственности и сейчас. Напротив – власти разных стран используют ИИ ещё и для того, чтобы не оказаться лицом к лицу с ответственностью: одно из имманентных свойств искусственного интеллекта заключается в том, что на него можно переложить ответственность. И пусть нам заявляют, что это не так, что «решающее слово должно оставаться за человеком», - горячее стремление создавать и внедрять ИИ-агентов, то есть самостоятельных ИИ-деятелей, - гораздо красноречивее.
Мотивация олигархата сложнее и одновременно страшнее. Отчасти это та же самая гонка и стремление к доминированию, но к ней ещё примешивается мессианский комплекс. Самые богатые люди на земле и финансируемые ими разработчики рвутся оставить свой след в истории человечества – даже если это будет последнее открытие человечества. Нет, не так: ТЕМ БОЛЕЕ если это будет последнее открытие человечества. Это удивительный феномен, на который обращал внимание, например, бывший специалист по этике компании «Гугл» Тристан Харрис: они знают, что могут этой своей разработкой привести человечество к гибели – и в том числе даже себя (хотя на всякий случай строят себе бункеры). Илон Маск, Билл Гейтс, Сэм Альтман, Питер Тилль, Ларри Пейдж – они знают. И делают всё равно. С одной стороны, это пресыщенность сверхбогатых, сверхвлиятельных людей, у которых есть уже абсолютно всё, что может получить любой смертный, и им хочется большего. В том числе, возможно, – почему бы и нет? – бессмертия, если удастся заменить биологическую жизнь цифровой. Или хотя бы «колонизации Марса», или ещё чего-нибудь такого, чего не бывало никогда в истории и что изменит историю навсегда.
Для примера разберём совсем недавнее выступление Илона Маска. Он отмечает, что «белые воротнички» (то есть «интеллектуалы») первыми подвергнутся замещению искусственным интеллектом, и уже сейчас ИИ может делать примерно половину всей такой работы. Уже в нынешнем году, по словам Маска, мы будем иметь генерализованный искусственный интеллект (AGI), а к 2030 году – суперинтеллект, превосходящий всё человечество (ASI). По его мнению, мы уже сейчас живём в сингулярности. Он предсказывает гарантированный базовый доход и социальные волнения и поучает: «Будь осторожен со своими желаниями, потому что они могут сбыться». Он имеет в виду экзистенциальный кризис человечества, страдающего от безделья, – Маск говорил об этом и раньше. Но вот что очень характерно и важно: Илон Маск, самый богатый человек в мире, выдаёт свои собственные желания – во всяком случае, свои заявленные намерения – за желание человечества. «Люди сами хотят не работать и получать гарантированный доход, вот почему мы к этому движемся», - заявляют они. Это перекладывание ответственности – привычное дело для сверхбогачей.
У учёных, таких, как Илья Суцкевер, мотивация – это, конечно, в первую очередь возможность оставить по себе уникальную память. Повлиять на жизнь человечества так, как ещё никто не влиял. Разумеется, с надеждой (но без всякой гарантии), что это влияние будет по преимуществу благодетельно. Первым, первым разработать искусственный интеллект, который во всём превосходит человеческий. Первым, ведь если этого не сделаю я, хороший парень, - это сделает какой-нибудь плохой парень, и будет только хуже, а если сделаю я – будет всё-таки лучше… Так они рассуждают, и таким образом технологическая гонка превращается в нечто гораздо большее – в мессианский порыв. Мы все захвачены этим порывом. Мы его заложники. Больше того: они, разработчики, - тоже его заложники. Они и хотели бы уже остановиться, не проламывать стенку, отделяющую нас от вакуума, – но, в принятой мотивации, не могут. «Потому что если этого не сделаю я – сделает кто-то другой». Они даже и хотели бы(!), чтобы их остановили принудительно – только очень важно, чтоб остановили всех сразу, «не меня одного, а всех сразу», - но КТО остановит их?.. У человечества нет для этого механизма.
Заблуждение седьмое: Господь управит
Изначально у меня была некоторая надежда на Церковь. Мне казалось, что Церковь не должна терпеть мессианства подобного разбора. Что ей будет мерзок и порыв сделать человека бессмертным (ну, попытаться), и стремление к изобретению некого сверхразума, превосходящего всех людей. И, в конце концов, заявления, что люди больше не будут работать, тоже должны быть гадки Церкви как богомерзкая ересь. Разве не сказано «в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься»?
Однако за многие века своего существования священство успешно продвинулось на пути конформизма. Оно привыкло быть удобным. Особенно когда речь идёт о государстве. Церковь может демонстрировать принципиальность, когда речь о том, что женщины должны рожать, даже если были изнасилованы. Тут дело всего лишь в чувствах и судьбах женщин, коими можно пренебречь. Но если речь о мощной технологии, от которой рассчитывает выиграть государство, - тут Церковь будет удобной. И она найдёт себе оправдания. Базовое оправдание – это, конечно, стремление Церкви уверить (и уверовать), что «со времён Святых Отцов ничего не поменялось», если мы «рассматриваем искусственный интеллект исключительно как инструмент, а это пока представляется самым разумным». И тут нельзя не сказать: не важно, что вам «представляется самым разумным», – важно, что искусственный интеллект отнюдь не является "исключительно инструментом". Он является чем-то другим. Тем, что вы даже не хотите понять, ибо, поняв, на это придётся всерьёз, энергично, жёстко реагировать. И вероятно, что это будет неудобно.
Конечно, это претензия далеко не только к РПЦ или христианству. Тем более что у нас в России нет таких откровенных высказываний о том, что ИИ – это новый Бог (или будущий Бог), которые звучат на Западе. Например, сооснователь компании «Палантир» Питер Тилль (а это очень важная для правительства США компания, сращенная с военной сферой и сферой госбезопасности) читает лекции, где заявляет, что регулировать искусственный интеллект – всё равно что приближать приход Антихриста. На роль вероятного Антихриста Тилль назначает исследователя Элиезера Юдковского – горячего противника сильного искусственного интеллекта.
Или вот глава Nvidia – самого что ни на есть двигателя ИИ-прогресса – Дженсен Хуанг недавно сообщил, что когда-нибудь у нас будет ИИ-Бог, хотя нескоро, и мы будем к нему двигаться через более практические вещи, например, «цифровую биологию».
Мне-то кажется, что Церковь, едва заслышав про «цифровую биологию», должна вставать на дыбы – но, очевидно, я ошибаюсь. Нет, какие-то шевеления, «обсуждения» происходят – это доподлинно известно. Но никак не соразмерные тому грандиозному этическому сдвигу, который совершается прямо сейчас. Там, где нужно решительно действовать на опережение, происходит вялотекущее движение в арьергарде.
Дело ведь не только в том, что Церковь предпочитает удобство, и не только в том, что в России настолько откровенные высказывания не звучат, а звучащее в других странах священство предпочитает игнорировать, надеясь, что нас это не коснётся (бесплодная надежда в эпоху глобализации). Нет. К огромному сожалению, дело ещё и в том, что такова сама природа веры. Упование на то, что даже если мы сами ничего не сделаем, Господь всё равно порешает правильно, да и вообще, Ему видней, надо во всём положиться на Него, – это упование лежит в самой сердцевине веры. Верующий – причём искренне верующий – даже перед лицом возмущающей все его чувства перспективы воскликнет «не допусти, Господи!» - и будет считать, что сделал главное. Ещё он может молиться. Разве этого не достаточно?
В конце концов, если молитвы не помогут, если сбудутся даже худшие опасения, есть ведь пророчество Апокалипсиса и Второго Пришествия – а значит, Господь управит непременно, пусть хоть таким вот образом.
И с этим невозможно бороться, потому что по-своему такой взгляд на мир очень удобен.
Однако возможно не поддаваться этому удобству.
Заключение. Что же тогда?..
Нельзя сказать, что искусственный интеллект «во всём виноват». Так, способность понимать прочитанное начала деградировать раньше – помнится, впервые я написала об этом в 2012 году, и писала уже тогда не о зарождении явления, а о том, что люди-профессионалы обращают на него удивительно мало внимания и даже склонны его оправдывать, искать позитивные объяснения тому, что, например, филологические студентки ориентируются на слова-маячки, а не на целостный смысл текста. Сегодня, конечно, эти студентки уже сами стали преподавательницами, а кое-кто, наверное, и начальством, так что ничего удивительного.
Нет, искусственный интеллект не был причиной человеческой деградации (для которой по-прежнему ищут позитивные объяснения, мол, не в этом ли сермяжная правда?) – но он был частью этой тенденции, очень "удачно" лёг на неё и повлёк её дальнейшее усугубление. Так человек, жалующийся на бессонницу, решает принять таблетку, и таблетка помогает, и дальше уже он без этой таблетки не хочет жить, и говорит, что даже не может жить без неё. Вот так это происходило и происходит.
Например, недавно один из управленцев «Яндекса» (российского ИИ-флагмана) по поводу так называемых «умных колонок», внедрение которых всего лишь с сентября по декабрь 2025 года выросло с 40 до 65 млн пользователей, сказал следующее:
Необходимо понять, что в этом нет ничего неожиданного. Ничего. Неожиданного. В этом нет. Это совершенно предсказуемая и предсказанная тенденция. Античеловеческая – да. Возмутительная, опасная – да. Но хватит уже изображать удивление от того, что вы засунули проволоку в розетку, и вас ударило током. И не надо делать вид, что это такое «лечение электричеством». Люди и человеческие отношения в опасности. Они деградируют. Увидеть эту опасность – и осознать её таковой – совершенно необходимо.
Стоит также обратить внимание на доклад Полицейской службы Евросоюза (Европола), где говорится о вероятных столкновениях роботов и людей к 2035 году и «популистских призывах ставить людей на первое место». Если вы не хотите в близком будущем прослыть «популистом, который ставит людей на первое место», - пора проснуться. Даже если мы, в осаждённой России, не можем полностью запретить себе искусственный интеллект, - мы всё равно обязаны обрести и сохранять понимание, что это зло, это беда человечества, и надежду, что человечество успеет это осознать.
Очень хотелось бы, чтобы Россия в этом осознании показала некоторое лидерство, но пусть даже нет.
Татьяна Шабаева
Январь 2026 года.
* Характерно, что происходившая на днях расчистка снега во дворах москвичами подавалась как выдающийся поступок, хотя это обычный повседневный труд.
** Могут ещё сказать, что планы повсеместного внедрения ИИ, пожалуй, не сбудутся из-за того, что не хватит электроэнергии, памяти, данных – мало ли, чего не хватит. Это не должно успокаивать. Сама идеология происходящего уродлива и опасна. Если бы, например, нацисты не начали Вторую мировую войну, потому что у них не было ресурсов, - нацистская идеология всё равно была бы злом. И идея замещения человеческого интеллекта искусственным — зло в любом случае, вне зависимости от того, удастся её реализовать или нет.
