В 2025 году в Болгарии вышла книга доктора исторических наук и профессора Софийского университета «Св. Климента Охридского» Дарины Григоровой, озаглавленная как «Между концом Союза и началом Федерации: Россия в болгарских дипломатических анализах (1990-1999)». Автор книги, будучи искренним другом нашей страны, давно зарекомендовала себя в качестве крупнейшего болгарского специалиста по истории России, и даже шире – как знатока загадочной и сложной русской души. Об этом, в частности, свидетельствуют такие её фундаментальные работы, как «Свобода и самодержавие. Русский либерализм в конце XIX века» (2007), «Евразийство в России» (2008), «Империя феникс. Между советским прошлым и евразийским будущим» (2015), а также многочисленные публикации и интервью, в которых она объективно и непредвзято пытается донести до зарубежной аудитории образ нашей страны, освобожденный от навязчивых пропагандистских штампов.
В развитии зарубежной русистики нынешняя её книга явилась большим событием, но, пожалуй, наибольший интерес она всё же представляет для отечественного читателя, привыкшего в последние годы к табуированию многих вопросов новейшей российской истории. В фокусе внимания Д. Григоровой наиболее драматичный период нашей современной истории – от поздней Перестройки до конца ельцинской эпохи, иными словами, тот узловой период, в котором были заложены основы современной российской государственности. Основные его вехи давно уже известны широкой аудитории, но новизну книге Д. Григоровой обеспечивает её опора в своем исследовании на болгарские дипломатические источники, которые, как оказалось, хранят в себе кладезь ценнейшей информации, в том числе и благодаря сохранявшемуся в 1990-е высокому профессионализму болгарского дипломатического корпуса.
Д. Григорова раскрывает нам масштабную панораму перехода от советского прошлого к российскому настоящему, увиденную глазами болгарских дипломатических представителей на постсоветском пространстве. Едва ли стоит говорить о ценности для нас такого подхода. Направление имагологии в исторической науке, рассматривающее историческую эпоху либо отдельную проблему через призму чужого восприятия, давно завоевало популярность у исследователей. Взгляд со стороны, извне, особенно если он профессиональный и непредвзятый, часто позволяет лучше разобраться в сути изучаемого предмета. Вот и в данном случае ответы дипломатических сотрудников небольшого и периферийного, но в то же время исторически и культурно связанного с Россией восточно-европейского государства, на узловые вопросы российской действительности 1990-х годов поражают своей точностью и проницательностью.
Как эволюционировала неформальная политическая идентичность советской интеллигенции накануне и в период Перестройки? Какую роль в крахе советского проекта сыграла партийно-бюрократическая номенклатура? Как на распад СССР повлиял католический фактор и зачем Горбачёв отправился в Ватикан накануне встречи с Бушем на Мальте? Каким образом Перестройка превратилась в антисоветский проект? Как возникла и утвердилась российская модель суперпрезидентской республики? В чем заключалась «стратегическая чувствительность» Российской Федерации на заре её становления и как эволюционировали её геополитические приоритеты на протяжении 1990-х годов? Какую роль сыграл украинский фактор в расстановке сил на постсоветском пространстве и как он повлиял на эволюцию внешней политики России? На все эти вопросы автор книги, а соответственно и читатель, находит исчерпывающие ответы в донесениях и аналитических разработках болгарских дипломатов, скрупулёзно и добросовестно информировавших свое правительство о тех трансформациях, которые переживал поздний СССР, а затем и постсоветское пространство.
Д. Григорова выстраивает повествование вокруг трёх узловых проблем – факторов распада СССР, механизма становления режима ельцинского авторитаризма и геополитической ориентацией молодой России в 1992-1999 гг.
В отношении первой проблемы она категорична – при всей значимости внешнего давления на советскую модель, устойчивости её лишили в первую очередь внутренние факторы дестабилизации, которые, в свою очередь, получили весомый импульс с самого верхнего эшелона власти. Не случайно вступление в книге озаглавлено ею фразой М.С. Горбачёва: «Завтра и ни часом позже!» Такова была директива М.С. Горбачева в отношении болгарского руководителя Тодора Живкова в ноябре 1989 г. Ресурсы советского дипломатического аппарата и всесильного тогда еще КГБ должны были быть незамедлительно брошены на свержение самого лояльного к СССР во всём соцлагере лидера (с. 11). Этот пример носит символический характер, иллюстрируя тот стиль форсированной и бескомпромиссной капитуляции во имя «общего европейского дома», которого М.С. Горбачёв придерживался практически до самого конца своей президентской карьеры. После встречи с Бушем на Мальте в декабре того же 1989 г., по словам Д. Григоровой, витавшая в воздухе незримая директива «ни часом позже» (иными словами, радикальный дух перемен, которыми оказались одержимы советские руководители) запустила обратный отсчет уже и для самого Горбачёва, и для всего Советского Союза (с.12).
Разумеется, не только лишь Михаил Сергеевич был единственным творцом распада СССР. Григорова Д. подробно анализирует и т.н. «российский фактор», персонализированный в фигуре Б.Н. Ельцина, признавая его ключевым в процессе дезинтеграции Союза. Источники, на которые она ссылается, рисуют поистине картину упорного и напряженного соревнования двух лидеров – советского и российского – в степени национального предательства, в котором тем не менее Ельцин неизменно оказывался на шаг впереди. Так, например, если Горбачёв относился преимущественно с безразличием к националистическим Народным фронтам Прибалтики, косвенно потворствуя их активности, то Ельцин их открыто и горячо приветствовал, оказывая им всестороннюю поддержку. Независимость Эстонии, в частности, была признана его личным указом 24 августа 1991 г., всего спустя 4 дня после её провозглашения. Причём Ельцин не нашел ничего лучше, как включить в текст своего указа отсылку к Тартускому мирному договору 1920 г., чем санкционировал в дальнейшем и территориальные претензии Эстонии к России, и требования компенсации за «незаконную оккупацию» (с. 38). Столь же показателен пример и в отношении проблем Курильских островов. Если Горбачёв открыл ящик Пандоры, официально признав наличие территориального вопроса в отношениях с Японией, то Ельцин практически тотчас пошёл ещё дальше, предложив этот вопрос поэтапно решить в пользу Японии взамен на финансовую помощь для РСФСР со стороны Токио (с. 81).
Источники, на которые опирается Д. Григорова, рисуют непреодолимое и волевое стремление Ельцина к власти посредством развала СССР и обретения независимости РСФСР. Любое средство для достижения этой цели было оправдано им, будь то сервильность перед Западом или предательство русских национальных интересов, которые, как он неоднократно доказал, были совершенно безразличны ему. В этом плане он был совершенно прагматичен, обзаведясь к 1991 г. дружбой с националистами и русофобами всех мастей на постсоветском пространстве – от Гамсахурдии и Кравчука до вождей Саюдиса в Прибалтике. Миллионы русских людей, компактно проживавших за пределами РСФСР, изначально были принесены им в жертву без всякой тени скорби или сострадания.
Но и Ельцин был не одинок. Однако главной его опорой стал не народ России, как принято иногда ошибочно считать, а партийно-бюрократическая номенклатура РСФСР, для которой стали слишком тесными рамки административно-командной экономики и которая была поистине одурманена мечтой о перспективах рыночной экономики, частной собственности и собственном новом властном статусе в независимом российском государстве. Соединение сепаратистских настроений российской номенклатуры со столь же сепаратистскими настроениями номенклатуры союзных республик и привело в итоге к распаду Союза, но, как пишет Д. Григорова, именно РСФСР в силу её доминирующего статуса принадлежала решающая роль в «убийстве СССР» (с. 131). Народ России в этот уравнении был лишним, не он был актором Перестройки и революции 1991 г., ему отведена была роль лишь ведомого объекта, действующего в интересах замкнутого партийного олигархата, своеобразного советского привилегированного боярства, одержимого материальным стяжательством и жаждой дополнительной власти. Всё это позволяет Д. Григоровой принять точку зрения тех исследователей, которые отвергали сравнение краха СССР с классическим «падением старого режима», когда импульсы революции идут снизу и имеют объективную природу. Более того, очевидная преемственность в управлении страной перекрасившейся после 1991 г. господствующей прослойки позволяет ей перефразировать известный монархический принцип: «Партия умерла, да здравствует партийная элита!» (с. 70).
Парадокс ситуации заключался в том, что политическая карьера Ельцина, начавшаяся головокружительным успехом именно благодаря его популистской борьбе против привилегий номенклатуры, закончилась в действительности совершенно обратными результатами – крах советского строя и становление молодой российской демократии не только не покончили с изоляцией олигархической и наследственной номенклатуры от общества, но и возвели её в ранг такой привилегированной знати, которой пожалуй позавидовали бы все высшие сословия средневековой Европы. Именно данный факт в последующем позволил некоторым общественным деятелям и исследователям характеризовать революцию 1991 года именно как «криминально-олигархическую».
Впрочем, и финал напряженного противостояния Горбачева и Ельцина оказался вполне в духе внутрисословных взаимоотношений номенклатуры. 24 декабря 1991 г. взамен на ядерный чемодан Горбачёв получил от Ельцина политический иммунитет, квартиру, виллу, машину, охрану и щедрое финансирование до конца жизни (с. 89).
Отдельное внимание Д. Григорова обращает на роль западного фактора в событиях Перестройки. Одна подмечает, что Запад во главе с США, в том числе и благодаря специфической американской мягкой силе, к 1991 г. превратился в идеологическую доминанту, на которую ориентировались практически все течения политической жизни СССР. Чего только стоит пассаж в её книге о том, что в первый же день путча ГКЧП к американской стороне за поддержкой обратились сразу обе стороны – Ельцин и путчисты. В частности, вице-президент СССР Г. Янаев в письме к американскому президенту Джорджу Бушу молил о признании Штатами нового правительства путчистов, заверяя, что «реформы будут продолжены», как и внешнеполитический курс Перестройки, а «сотрудничество между двумя [нашими] странами» получит лишь новый импульс (с. 110). Письмо Янаева Бушу было рассекречено в американском архиве сравнительно недавно, и может служить поистине красочной иллюстрацией эпохи позднего СССР.
При этом Д. Григорова приводит убедительные доказательства в пользу того, что Запад до последнего выступал против распада СССР, с поправкой лишь на независимость Прибалтийских республик. Болгарские дипломаты, пристально наблюдавшие за позицией США, фиксировали даже после августовского путча 1991 г. последовательные усилия Вашингтона, направленные на сохранение единства Советского Союза, а болгарский посланник в Киеве, наблюдавший за визитом в октябре 1991 г. в украинскую столицу ключевого идеолога американской внешней политики Збигнева Бжизинского, сообщал о его категоричном и настойчивом предупреждении украинским властям: «Никакого сепаратизма!» (с. 111-112).
Администрация Дж. Буша до самого конца 1991 г. поддерживала режим Горбачёва, а не Ельцина, опасаясь непредсказуемых последствий распада Союза в виде балканизации, хаоса и войны на большом пространстве Евразии, при которых советское ядерное оружие вполне могло оказаться в руках радикальных сил (с. 111-113). Данный факт в последующем признавал и самый прозападный российский министр иностранных дел А. Козырев*, утверждая, что «западные лидеры категорично были настроены против развала Союза» (с. 113). И тем не менее, Ельцину в союзе с Кравчуком и Шушкевичем, вопреки всему, удалось в декабре 1991 г. добиться казалась бы невозможного.
Д. Григорова акцентирует внимание на поразительной точности болгарских дипломатических прогнозов относительно финала Перестройки, особенно в сравнении с во многом идеологизированными прогнозами ЦРУ, до последнего не верившего в скорый крах СССР. Факты говорят в пользу того, что болгарские дипломаты оказались лучше знакомы с советской действительностью и спецификой разрушительных процессов перестройки партапарата, экономики и общественно-политической жизни в целом. Точные наблюдения, постоянные контакты с представителями различных общественных сил и умение увидеть проблему изнутри, уже к концу 1990 г. убедили их в нежизнеспособности «реформируемой» советской модели и скором распаде СССР (с. 74-75, 364). В обширной докладной записке министру иностранных дел Болгарии Любену Гоцеву болгарский посланник в Москве в декабре 1990 г., т.е. ровно за год до развала Союза, подробно и аргументированно перечислил ключевые факторы предстоящего распада, среди которых на первое место поставил именно политические причины. За ними следовали идеологические причины, и лишь затем по значимости шли причины экономические (с. 75). Кризис, таким образом, в понимании болгарских дипломатических представителей в России, был рукотворным, исходящим прежде всего от самой элиты страны.
Столь же категоричны были в дальнейшем и оценки болгарских наблюдателей относительно природы социально-политической и социально-экономической катастрофы уже в независимой России в первой половине 1990-х годов. В частности, болгарский дипломатический представитель в Москве в 1994 г., т.е. в период, когда большинство стран бывшего соцлагеря уже оправилось от перехода к рынку и демонстрировало позитивную динамику развития, в донесении в МИД Болгарии поделился своим пониманием причин затянувшего и всё более углублявшегося социального катаклизма в России. Они, по его мнению, заключались не в неких объективных издержках рыночной конкуренции, а в «целенаправленной экономической политике государства» (с. 210), приведшей страну на грань катастрофы и социального взрыва. Идеологами и проводниками этой «экономической политики» были Е. Гайдар и А. Чубайс, а главным её бенефициаром, по мнению болгарских дипломатов стал коррумпированный административный аппарат, трансформировавший свои властные полномочия в право собственности на ключевые ресурсы и превратившийся таким образом в «своеобразную государственную буржуазию», занимавшуюся откровенным разграблением страны (с. 148). В итоге сформировался «чиновнически-олигархический режим» с модификацией средневековой системы кормлений и местничества (принцип пожизненности и наследственности должностей), с тем лишь отличием, что теперь речь шла о «кормлении» не только с государственной службы, но и вообще со всех форм проявления общественной активности. Версия о подобной неофеодальной модели управления страной была впервые публично высказана профессором В. Лафитским, но как показывают донесения и аналитические отчеты болгарских дипломатов, они в своих наблюдениях за российской действительностью приходили точно к таким же выводам (с. 148).
В результате, по оценкам болгарских дипломатических работников, к 1998 г. в России сложилась ситуация, при которой власть совершенно «потеряла меру в отстранении государства от экономики, банковской системы, внешней торговли и контроля над субъектами федерации». Регионы, в частности, настолько были заброшены федеральным центром, что вынуждены были в 1998 г. самостоятельно вводить на свой страх и риск «чрезвычайное экономическое положение». А разразившийся в этом году кризис с очередной силой возвестил об угрозе распада Российской Федерации (с. 232-233). Начавшийся в период Перестройки процесс «разгосударствления» достиг своего пика к 1998 г., когда, по признанию болгарских дипломатов, «растущая корпоративная субъектность» в стране окончательно поставила под угрозу субъектность государства как такового. При этом групповые интересы элит отнюдь не всегда совпадали с национальными и государственными интересами, часто шли в разрез с ними. Более того, государство фактически самоустранилось и от ключевой своей функции – обеспечения безопасности и поддержания социального порядка, что вело к взрывной «активизации криминальных структур», «опиравшихся на огромные капиталы теневой экономики» и вовсю рвавшихся к власти, где они всерьёз намеревались потеснить позиции обуржуазившейся партийной номенклатуры (с. 232). Обо всех этих процессах болгарские дипломатические представители, часто не скрывая эмоций и удивления, информировали своё правительство, фактически записывая для потомков летопись страны, которая с упорной решимостью методично уничтожала саму себя.
«Глубокий кризис», «финансовый коллапс», «финансовая катастрофа», «банкротство страны» - стали самыми частыми терминами в лексиконе болгарских дипломатов, используемыми в 1998-1999 гг. для характеристики итогов социально-экономической политики команды А. Чубайса по «разгосударствлению» российской экономики. Между тем устойчивость фигуры Чубайса во властных эшелонах, несмотря на всю его непопулярность в обществе, была поистине феноменальной. Объяснялась она, в том числе и болгарскими наблюдателями, только одним – той ставкой, которую на него делали Соединенные Штаты. Возглавляемая Чубайсом Администрация президента (АП) превратилась в высший и внеконституционный орган верховной власти, подмявший под себя и правительство, и парламент, и региональную политику, и ни перед кем при этом не державший ответ. За исключением, вероятно, лишь своих западных кураторов и отдельных олигархических групп. Только за один 1992 год Чубайс пригласил на работу в свою администрацию 200 американских советников, что по всей видимости и обеспечило его политическое долголетие. В 1994 г. болгарский дипломатический представитель в Москве обратил внимание на одну характерную деталь: переназначение крайне непопулярного уже в то время в обществе и в оппозиционных политических кругах Чубайса на должность вице-премьера «было совершено посредством специального президентского указа, который обходил квоту, определенную для структуры федеральных органов исполнительной власти, и совпало по времени с посещением Москвы президентом США Клинтоном» (с. 173, 206, 208).
На фоне «разгосударствления» в экономике, науке, образовании и социальной сфере болгарские дипломаты фиксировали парадоксально-обратный процесс в сфере выстраивания вертикали власти, что было связано с «феноменальным властным инстинктом» Ельцина (с. 239), позволившим ему задавить политическую оппозицию и сформировать, по определению болгарских дипломатов, режим «просвещенного авторитаризма», «напоминающий классическое советское единовластие» (с. 230-231). При этом политический профиль и риторика Ельцина для дипломатов оставались противоречивыми. По справедливому замечанию болгарского посланника в Москве в 1997 г., попытавшегося охарактеризовать его идейно-политическую ориентацию, «только русский политик и государственный деятель может быть одновременно монархистом и республиканцем, демократом и диктатором, националистом и интернационалистом, либералом и консерватором» (с. 209). Единственное, что составляло непоколебимую константу в поведении Ельцина – это яростное стремление к удержанию власти.
Этот властный инстинкт Ельцина сохранялся и в период его второго президентского срока, когда, по замечанию болгарского посланника в Москве, всесильной Администрации Президента начала составлять конкуренцию структура, которая и вовсе никак не была определена нормами конституционного права и являлась просто неформальной группой временщиков, приближенных к персоне президента РФ. Болгарский посланник в донесении на родину обозначил эту группу, именуемую кулуарно «семьей», как «мини президентскую администрацию». Тот же посланник в другом донесении обращал внимание и на следующую особенность второго президентского срока Бориса Николаевича: «Ельцин руководит Россией не постоянно, а периодически». Таким деликатным образом болгарский дипломат, по всей видимости, информировал о всё более частых и глубоких алкогольных запоях российского президента, которые в то время являлись абсолютным секретом Полишинеля для всего зарубежного дипломатического корпуса в Москве, но тем не менее каким-то удивительным образом не мешали Ельцину «сохранять контроль над стратегическими вопросами» управления страной (с. 209-210).
Д. Григорова обращает внимание на тот факт, что единственными структурными институтами, оставшимися прибежищем государственников после 1993 года, стали армия и возглавляемая Евгением Примаковым Служба внешней разведки. Именно системный и всесторонний кризис государства заставил Ельцина в сентябре 1998 г. назначить Е. Примакова, к тому времени уже зарекомендовавшего себя как принципиального и профессионального руководителя так же и на посту министра иностранных дел, главой правительства. Это назначение, во многом предопределившее затем и приход В.В. Путина к власти, стало поворотным моментом в новейшей истории России. Д. Григорова заостряет внимание и на роли американского фактора во внутренней политике Ельцина. На примере октябрьских событий в Москве в 1993 г., которые она трактует как «антиконституционный переворот» российского президента, она детально раскрывает механизм управления американской администрацией российскими внутриполитическими процессами. Автор книги, опираясь в том числе и на сведения болгарских дипломатических работников, утверждает, что подготовку к силовому разгону Верховного совета Ельцин начал в условиях строжайшей тайны ещё с начала 1993 г., но лишь отмашка со стороны администрации Б. Клинтона заставила его перейти в решающее наступление на российский парламент (с. 167). Данные свидетельствуют о том, что осенью 1993 г. Ельцин предварительно согласовывал свои действия с американским посланником в Москве Томасом Пакерингом (с. 168), получая «незамедлительную и решительную поддержку» от американской стороны, твердо настроенной избавить Россию от «реакционных» и «национал-шовинистических» сил во имя «демократии» и «открытого рынка» (с. 168-169).
Как оказалось, правда, американская помощь не была бескорыстной. Ещё в феврале 1993 г. В. Черномырдин и вице-президент США А. Гор подписали т.н. «урановую сделку», по которой в течение 20 лет Россия обязалась поставить в США 500 тонн высокообогащенного урана, переработанного в низкообогащенный уран. Уран предполагалось извлекать из демонтированных российских ядерных ракет. Сделка была подписана Черномырдиным, а не Ельциным, поскольку только так можно было избежать необходимости её ратификации Верховным советом. По условиям сделки, первая партия урана должна была быть отправлена в Штаты не позднее 1 октября 1993 г. В течение 20 лет Российская федерация выполнила все взятые на себя обязательства, последняя партия урана отправилась в США в ноябре 2013 г. Сделка Клинтона с Ельциным в итоге стала поистине сделкой века для США – если для производства собственных 550 тонн оружейного урана Штатам понадобились почти 50 лет (с 1945 по 1993 гг.), то российские 500 тонн они получили всего за 20 лет, причём без особых затрат. По определению исследователя А.В. Островского, которого цитирует Д. Григорова, урановая сделка явилась «государственным преступлением» и привела к «одностороннему ядерному разоружению» Российской Федерации при «резком наращивании ядерного потенциала США» (с. 171). Впрочем, содержание сделки почти сразу было табуировано, а пытавшиеся вызвать к ней общественный интерес учёные, военные, журналисты умирали при странных обстоятельствах (с. 172). За самой же урановой сделкой в 1994 г. последовали соглашения об установлении американского контроля над российским оружейным плутонием (с. 172).
Признательность Клинтону за оказанную им некогда помощь в удержании власти Ельцин сохранил до конца своей президентской карьеры. Об этом, в частности, свидетельствовали его частые доверительные беседы с американским президентом, касающиеся российских внутриполитических процессов. Одна из последних таких бесед состоялась в ноябре 1999 г. в Стамбуле, накануне предстоявших в России парламентских выборов, и касалась транзита власти в России. Позже в своих мемуарах Ельцин напишет, что о передаче президентского кресла преемнику знали только два человека – он и Путин. Но рассекреченный в американском архиве в 2018 г. протокол стамбульской беседы Ельцина и Клинтона, содержание которого приводит в своей книге Д. Григорова, позволяет опровергнуть слова Бориса Николаевича: о своём выборе преемника он как минимум поведал ещё и американскому президенту. Более того, тональность беседы со стороны Ельцина намекала чуть ли не на попытку получить от американского покровителя благословение на данный транзит власти: «Вы будете вместе вести бизнес. Он продолжит линию Ельцина в сфере демократии и экономики и расширит контакты России» (с. 239). К слову сказать, данная беседа состоялась в период беспрецедентного роста антиамериканских настроений в российском обществе, вызванных бомбардировками НАТО Югославии и последующими этническими чистками в отторгнутом от Сербии крае Косово.
Красной нитью в книге проходит проблема многомиллионного русского населения, оставшегося за пределами России в результате распада Советского Союза.
Д. Григорова подчеркивает полное равнодушие к его судьбе в период Перестройки как со стороны центральных советских властей, так и со стороны ельцинского руководства РСФСР. При этом она ссылается на наблюдения болгарских дипломатов, которые, в частности, фиксировали серьёзный общественный раскол в прибалтийских республиках, где многочисленное русское и русскоязычное население отнюдь не желало быть молчаливым статистом и уже в 1989 г. сформировало в Латвии и Эстонии в противовес националистическим Народным фронтам мощные и многочисленные Интерфронты. Все попытки этого русского движения наладить диалог с администрацией Горбачёва, однако, были обречены на провал. Союзный центр демонстративно игнорировал массовое лоялистское движение в Прибалтике и выстраивал отношения исключительно с национал-сепаратистскими Народными фронтами, получавшими поддержку одновременно и со стороны местного партаппарата. Со стороны же ельцинской администрации в отношении русского населения Латвии и Эстонии и вовсе шло подчеркнуто выраженное предательство. Д. Григорова, к примеру, фиксирует такой эпизод. 15 мая 1990 г., активисты Интерфронта Эстонии, отчаявшись легальным путём отстоять интересы русскоязычного населения, и в знак протеста против восстановления националистической Конституции 1938 г. пошли на штурм здания Верховного Совета в Таллине. Республика оказалась на пороге гражданской войны. А уже 28 июня 1990 г. мэр Ленинграда А. Собчак, как ни в чём ни бывало, подписал с премьером Эстонии Э. Сависааром Договор о сотрудничестве (с. 39-44).
Столь же неоднозначной была ситуация и на Украине. Болгарские дипломаты фиксировали раскол украинского общества. В частности, они обращали внимание на тот факт, что националистический РУХ*, основанный в 1989 г. по примеру Народных фронтов Прибалтики, был делом прежде всего активистов из западных областей Украины и националистически настроенной киевской интеллигенции, и не находил поддержку на юго-востоке этой советской республики. При этом население Донбасса, по наблюдениям болгарских дипломатов, традиционно ориентировалось на Москву и выступало за автономизацию бывших территорий Донецко-Криворожской республики и федерализацию Украины в рамках СССР, а Крым вёл отчаянную борьбу за отделение от УССР и возвращение в состав РСФСР. И тем не менее, украинская советская номенклатура в лоскутной республике предпочла сделать выбор в пользу националистического проекта РУХ* и доктрины унитарного государства, чем на годы вперед породила глубокий раскол между властью и обществом – в большинстве своём русскоязычным и ориентированным на союз с Россией (с. 116-123, 303, 342-343).
В своих донесениях на родину болгарские дипломаты в первой половине 1990-х гг. порой едва скрывали эмоции, описывая наблюдаемые ими процессы на Украине – этом подлинном восточно-европейском Франкенштейне, пугающем своей непредсказуемостью и агрессивностью. Речь в данном случае и о длительном ядерном шантаже со стороны украинских властей, и о попытке Киева присвоить себе весь военный потенциал СССР, размещенный на Украине, что в одночасье позволило ей к началу 1992 г. без какого-либо сопротивления со стороны Москвы заполучить вторую по величине армию в мире с ядерным арсеналом, превышающим совокупные ядерные возможности Великобритании, Франции и Китая (с. 323). Рассчитанный исключительно на угрозы и шантаж своеобразный безответственный стиль поведения украинских властей в вопросе ядерного разоружения поставил на определённое время в тупик даже американскую администрацию, а влиятельный канадский дипломат (Канада традиционно была в числе союзников Киева по всем вопросам) вынужден был заявить об Украине как о «чёрной дыре в международных отношениях» (с. 324).
Д. Григорова подмечает, что основной вывод в болгарской дипломатической аналитике относительно украинской внешней политики в период 1991-1994 гг. сводился к констатации того, что постсоветская Украина «является самым опасным местом в системе европейской безопасности» (с. 335). Одновременно с непредсказуемостью и агрессивностью внешней политики Украины болгарские дипломаты фиксировали «хаотичный процесс распада» украинской экономики, приближавший Украину в первой половине 1990-х гг. к «национальной и социальной катастрофе». Даже на фоне отрицательного опыта соседней России украинский переход к рыночной экономике поистине поражал воображение болгарских наблюдателей своими «сверхуродливыми и варварскими методами», ведшими к совершенному разорению страны, угасанию жизненно важных и системообразующих социальных институтов и обнищанию населения. Болгарский посланник в Киеве в 1993 г. сообщал о том, что ловко перекрасившаяся в националистические цвета бывшая советская партийно-бюрократическая номенклатура на Украине развязала «упорную борьбу за овладение материальными богатствами страны», побочным следствием которой стали абсолютизация культа роскоши и богатства в обществе, обесценивание образования, культуры и науки, что в свою очередь вело к «тотальной криминализации» и к «тотальному страху за завтрашний день» (с. 354). Уровень жизни на Украине к 1995 г. был в 10 раз ниже, чем в России (с. 355). В этих условиях украинское государство трещало по швам – обострилось ориентированное на Россию автономистское движение на Донбассе, усилился сепаратизм в Крыму. На начало 1994 г. пришлась кульминация русского ирредентистского движения на полуострове – на первых президентских выборах там с внушительным перевесом победу одержал лидер блока «Россия» Юрий Мешков, провозгласивший курс на независимость Крыма с последующим его присоединением к России (с. 308). Мир замер в ожидании - даже американская администрация предпочла выждать исход схватки, считая территориальный развал Украины в середине 1990-х годов вполне реальным сценарием. Казалось бы, Крым лежал на блюдечке у России. Тем более, что и российский парламент начиная с 1990 г. последовательно прилагал усилия для того, чтобы протянуть руку помощи своим соотечественникам и исправить вопиющую несправедливость – в самом начале 1992 г. Верховный совет РФ признал недействительным Постановление Верховного совета РСФСР от 5 февраля 1954 г. о передаче Крымской области в состав Украины, а в июле 1993 г. он подтвердил российский статус Севастополя в качестве города федерального значения. И только центральные украинские власти были спокойны. По этому поводу исчерпывающий и лаконичный комментарий встревоженным украинским журналистам дал еще президент Кравчук в феврале 1992 г.: «Я уповаю на мудрость российских демократов» (с. 306). И «российские демократы» действительно не подвели своих украинских партнеров. С той лишь поправкой, что даже в их рядах не было единства по вопросу о принадлежности Крыма. Если предательство интересов русского населения Прибалтики и Средней Азии почти не вызывало споров в их среде, то укоренившаяся в русской душе «крымская ностальгия» давала всё же о себе знать. В частности, первый мэр Москвы Гавриил Попов даже угрожал Украине в 1991 г. военной интервенцией «для защиты русского населения»; о праве России на Крым вполне определенно высказывался А. Собчак; хорошо известна была и позиция Ю. Лужкова. Ряд подобных патриотических проявлений «демократов» можно продолжать и дальше. И лишь у Ельцина и Козырева* ничего не ёкало в груди. При их поддержке Киев разгромил в итоге в Крыму и президентскую автономию, и русское сепаратистское движение. А в 1997 г., преодолев сопротивление уже Государственной Думы, Ельцин, заключив с украинским президентом Кучмой итоговый Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве, передал в состав Украины и Севастополь, который формально ей до этого никогда не принадлежал (с. 317). Этим, казалось бы, была поставлена финальная точка в территориальном споре.
И вполне уместной сравнительной иллюстрацией на этом фоне выглядит небольшая ремарка автора книги о том, каким образом украинская независимость была признана Румынией – относительно небольшим восточно-европейским государством, но тем не менее сохранившим историческую память, национальную гордость, а также честь и достоинство. В специальной декларации, утвержденной румынским парламентом в 1991 г. подчеркивалось, что «Румыния признает независимость [Украины] за исключением районов Северной Буковины и округа Герца», которые всегда будет считать румынскими и незаконно отторгнутыми от румынской родины в 1940 г. (с. 332). А в 1994 г. Румыния и вовсе в одностороннем порядке и досрочно денонсировала унаследованный Украиной советско-румынский договор 1961 г. о границе (с. 332). Представляется, что румынские власти в тот период менее всего смущало наличие у Украины внушительного ядерного и конвенционального военного потенциала.
И тем не менее, несмотря, казалось бы, на окончательную и бесповоротную капитуляцию Кремля в украинском вопросе, болгарские дипломаты в целой серии аналитических отчетов середины 1990-х гг. давали совершенно некомплиментарные для целостности Украины прогнозы. С позиции сегодняшнего дня эти долгосрочные оценки и прогнозы болгарских специалистов кажутся удивительно точными и провидческими. Во-первых, в болгарском дипломатическом корпусе с явным скепсисом смотрели на возможность Киева удержать Крым. Даже несмотря на временный успех украинских репрессий в Крыму в середине 1990-х гг., болгарские наблюдатели были категоричны в констатации того, что полуостров ментально потерян для Киева, что даже после институционального разгрома русского сепаратистского движения там украинская власть не имеет над Крымом реального контроля, и в исторической перспективе «Киев проиграет битву за Крым» (с. 312). Более того, болгарский посланник в Киеве в 1994 г. прямо указывал на то, что «пример Крыма может оказать влияние на сепаратистские восточно-украинские регионы, населенные преимущественно русскими». И в таком случае «это стало было началом распада Украины» (с. 309)
Интересно, что тема Донбасса, рассматриваемого болгарскими аналитиками исключительно в его широких донецко-криворожских границах, неоднократно фигурировала в болгарской дипломатической переписке в период внутриукраинской турбулентности первой половины 1990-х гг. И болгарские специалисты с удивительной проницательностью констатировали тезис о том, что наибольшая угроза для украинской государственности исходит не от Крыма, а именно от Донбасса, представлявшего собой «исключительно серьёзный… подводный камень на пути обособления [независимого] украинского государства [от России]». Именно там, по их мнению, была зарыта мина замедленного действия, которая ждёт своего часа, и «решение этой проблемы – это [неминуемый] вопрос будущего», с которым, как полагали они, неизбежно придется столкнуться украинскому государству (с. 318-320).
Обозначенные нами вопросы и проблемы, разумеется, не охватывают весь круг затронутых Д. Григоровой в книге тем. Их, впрочем, и невозможно охватить в рамках одного, пусть и широкого обзора. В связи с чем нам остается лишь пожелать перевода книги на русский язык, чтобы она стала достоянием массового российского читателя и заняла достойное место в новейшей историографии нашего государства.
* Минюст России внёс в реестр иноагентов бывшего руководителя МИД России Андрея Козырева* (внесен Минюстом в перечень иностранных агентов).
* «Добровольчий Рух» внесён в перечень террористических организаций и запрещён в России.
