Споры о русских
О русскости и русских споры могут идти бесконечно. В правом и левом сообществах разных стран всегда по-разному трактуют вопрос национальности и нации. Каждая сторона спора ищет свои точки опоры, в любом случае, поскольку вопрос о Нации всегда перекликается с вопросом о Государстве, — стороны не сойдутся во мнениях.
Казалось бы, немного легче новейшим государствам, которые могут всё что угодно городить с нуля. Россия, к примеру, является как раз таким государством. Хотя в её отношении близкие и дальние соседи любят оперировать шаблонами, дескать, она была «империей» до революций начала XX века, была потом, и ею же и остаётся. Говорят об этом — «и враги, и друзья».
Тем временем, минула четверть XXI века, и вопросов не убавилось. Их, у тех, кто привык к вопросам обращаться — прибавилось.
До конца не определились в России, — кого следует считать русским. Одни готовы включить в число русских всех носителей какого-либо паспорта, другие — жителей неких определенных территорий.
Тема продолжает будоражить воображение и чиновников, и всевозможных энтузиастов. При этом, как правило, высказывая те, или иные точки зрения, — лишь немногие пытаются спорить сами с собой.
Хотя бы ради элементарной проверки своих версий.
К примеру, существует понимание темы русских-нерусских с позиции определённых гильдий. Скажем, писатель или поэт твердо будет считать, что русский — это получатель некоего сакрального кода, который передаётся в процессе чтения русской литературы. Пушкина, Толстого, Булгакова. Прочитает их, к примеру, новое поколение — и, даже если никто не собирался и не планировал, — всё равно станет русским. Дескать, революция 1917 года могла русских убить, а литература — не позволила. Поскольку некие граждане стали носителями определенного культурного кода, и тем самым не позволили исчезнуть русским. Русские возродились и спаслись через свою литературу.
Всегда можно спросить в ответ — а если человек литературу не любит, книг не читал и не читает — выходит, в этом случае русским он не является?
Отмечу, — до революции значительная часть русского населения книг не читала вообще никаких. При Советской власти читала книги интеллигенция, при этом, если взять последние десятилетия СССР, определенная часть читателей пребывала во «внутренней эмиграции».
Моя бабушка, к примеру, родившаяся в 1917 году, писать и читать умела. Но книг не читала, и вечно ворчала на деда, поскольку он как раз был активным читателем. Была ли она в меньшей степени русской, нежели дед? Вряд ли. Она была абсолютно русской. А дед был по характеру, скажем так, — не менее русским. У него даже кличка была соответствующая. «Финн». Поскольку был похож. Но о том, что он русский, вспоминал он обычно, если в день зарплаты прикупит бутылочку по пути домой. С громкими песнями и прочими проявлениями хулиганского поведения. Пел, правда, вперемежку. Сначала — «Чёрное море моё», а потом — «Финское море моё».
Но, вернёмся к гильдиям. Танцоры скажут, что русскими русских делают танцы. А уж повар обязательно напомнит, что всё начинается с русской кухни. Поел борща — уже русский. Закусил пельменями и голубцами — ещё более русский. А уж если отведал салата Оливье, и в финале кусок торта Наполеон — тогда, безусловно, пропишут в рядах русских на пару поколений вперёд.
Или вдруг ненароком съест шашлык — и уже грузин?
Близкие к религиозным структурам активисты выразят уверенность, что Православие делает человека русским, и русскость с принадлежностью к определенным религиозным организациям также приходит, как у повара с борщом или у писателя с поглощением рассказа Тургенева о Герасиме и бедной собачке.
Мне вот, к примеру, никакой радости в школьные годы не доставляло чтение русской классической литературы. Кое-что я ухватил уже ближе к тридцати. В детстве я любил читать «толстую» книжку про Винни-Пуха. А в подростковом возрасте читал я, большей частью, Стивенсона, Вальтера Скотта и всевозможные легенды и мифы Древней Греции. Никакого Достоевского или, тем более, Льва Толстого. Стихи Лермонтова — да, пожалуй. На остальное не было ни времени, ни интереса. Религиозные вопросы меня также мало беспокоили лет до 25. Всё поверхностно, собственно, как и у всего практически моего поколения. Слишком непростая была у всех жизнь в эпоху распада СССР.
Люди служивые могут бросить свои пару слов, что русские начинаются с первых побед, с Пересвета, с Александра Невского.
Кем были все эти люди до Пушкина и до Православия? А до Александра Невского кем? До известных Киевских князей? До татаро-монгольского нашествия? Самими собой они и были. В своих русских княжествах. До той самой поры, до создания единого Русского государства.
Русские были задолго «до» — до писателей и до священников.
Верно и обратное. Может быть и Православие, и книги Пушкина, и пельмени, и борщ с квашеной капустой никуда всё это уже не денется. И даже язык может случайно остаться почти нетронутым — но всё это уже без русских.
Ровно так, как лежат сегодня по всей Португалии римские дороги. Но давно уже нет на них римлян. Лежит кафельная плитка, положенная римлянами. 2000 лет, наверное, назад. И по булыжнику не топают сандалии римских воинов. Римские бани. И даже кое-где до сих пор растут оливки, посаженные римлянами. Но римляне больше не отдыхают в их тени.
Ну а мы, пожалуй, на этом остановимся.
Есть вопросы политические, и говорить о политических нациях положено госслужащим. Ну, либо тем, кто продвигает определенные проекты на заказ. Политическая нация — это продукт госструктур, их задача политическую нацию создавать, холить и лелеять, чтобы потом использовать, когда это необходимо в своих интересах. На это ими отводятся определённые бюджеты, и люди с определенными должностями всегда должны быть в состоянии на этот счёт и речь сказать, и доклад написать, если потребуется. И даже два доклада.
Но, поскольку я — не госслужащий, а русские живут по всему белу свету, вне всевозможных границ, то мне более интересен русский вопрос вне политических привязок. И если убрать из этой темы религиозное, политическое и культурно-историческое, останется вопрос крови. Или, как раньше не совсем правильно говорили, «расовый вопрос».
В теории некоторую роль могли играть биологические маркеры.
Русские как этническая группа формировались столетиями. Согласно одной из теорий, древнерусская народность зародилась в XI–XII веках на основе восточных славян, финно-угров, балтов и скандинавов, хотя сам термин «русь» к тому времени существовал уже как минимум пару столетий. Внешние отличия между различными русскими биологи объясняют пропорцией финского и славянского генетического компонента.
Наиболее диаметральные друг другу две группы. Одна из них — у которой финской и скандинавской составляющей чуть побольше, — это население, в основном сосредоточенное ближе к Северу. Высокий рост, голубые глаза и светлые волосы.
У противоположной — финских генов чуток поменьше, соответственно, «славянского» там чуть побольше. У этой части русского этноса, ближе к югу, и рост пониже, и волосы потемней, и глаза другие. Славянское и славяно-финское сообщества составляют этническую группу современных русских. Чьими близкими родственниками являются остальные славянские народы, а где примерно славянская кровь оканчивается — уже известно. Там, где начинается германская по Северо-Западу, средиземноморская — по Юго-Западу, что с Юга и Востока — думаю, понятно.
Вопросы генетики актуальны сегодня разве что в кругу узко специализированной, «нишевой» аудитории.
Люди хотят верить в мечту, и право на переезд, и даже если его отнять, — никак не отменит желание, если у кого-либо есть подобные намерения. Определённо, спустя пару-тройку поколений этническое будет измеряться десятыми частями, и у каждого будет возможность отметить принадлежность к любой из десяти групп, и разницы в характерах будет всё меньше.
Русских характеризует их поведение.
Поведение сформировано нахождением в специфически опасной среде. К примеру, в океане нужна скорость принятия решений и реакция, и рядом с океаном — одни методы выживания. В степи — другие. В лесу нужно уметь тише двигаться, не привлекать к себе внимания, выжидать. В суровых погодных условиях — экономить силы, вкладывать больше времени и усилий в сбережение тепла, в жилище. Формирование идентичности обусловлено природными факторами, инстинктом самосохранения. Коммуникацией с окружающим миром.
Понятно, что и здесь нет стопроцентного шаблона, но, если искать отличительные черты у миллионов, не обращая внимание на погрешности, поведенческие паттерны являются более устойчивыми, нежели традиция и культура. И с этим я соглашусь.
Мы находимся, однако, в процессе стирания идентичностей. Дверь в прошлое уже закрыта. И я не собираюсь заниматься агитацией и кого-либо «спасать». Особенно, когда это и не особо кому-либо нужно. «Не спасай других — и спасаем не будешь». Поскольку от того, как нарочито в СССР проповедовали дело Ленина, — делу Ленина в итоге пришел конец благодаря этим надоедливым проповедям. Которые однажды переполнили всеобщую чашу толерантности к проповедующим.
В начальный период новейшей истории России, чтобы получше понять природу русского человека, его поведение, его инстинкты, можно, к примеру, обратиться к фильму Михалкова «Сибирский цирюльник». Наверное, мало в каком современном фильме столь ярко показана поведенческая суть русского человека. Пострадать за справедливость, уехать в ссылку, в Сибирь, — чтобы там остаться, молча занимаясь созерцанием. Я бы ещё отметил фильм «Лермонтов». Русский фатализм в нём представлен на все сто. Художественные образы в обоих фильмах способны впечатлить.
Наверное, иностранцу, чтобы больше понять о русских, стоит показать пару фильмов.
Определённо, я описываю нечто, навсегда уходящее.
Быть может, наше поколение ещё не увидит закат этнической составляющей наций, но этот процесс уже не остановить.
Смешение народов, массовая миграция, современные бизнес-процессы — всё это превращает вопросы генетики и этнической принадлежности чем-то вроде интересного, но мало полезного факта. Можно сдать анализ за 100 евро, и посмотреть — чьих генов у тебя больше. Ещё через несколько поколений в этом будет ещё меньше смысла. И генетика, и нации останутся предметом изучения узких групп специалистов. Если ещё их исследования будут кем-либо финансироваться. Вполне возможно, и обратное.
Падающие Фигуры
Не менее фатальной является судьба фигур прошлого, словно выточенных из камня в эпоху индустриализации, а каких-то фигур — и раньше, даже тысячелетия назад.
Профессиональная принадлежность сегодня также не является сколь бы то ни было устойчивой характеристикой.
Это мы все сегодня. Универсальность вместо сосредоточенности.
Профессии исчезают, появляются новые. Процесс переучивания безостановочен. Дипломы можно коллекционировать, но значить они также будут всё меньше. Фигуры прошлого — Рабочий, Учитель, Врач — уходят за горизонт.
Даже, казалось бы, фигура Солдата, которая держалась тысячелетиями, уже не столь абсолютна, поскольку геймификация современной войны привела к тому, что в ней неотличимо равными являются и женщины любых профессий, и подростки, и мужчины любых вообще мирных в прошлом занятий.
Все стали сразу всем, — но понемногу. Точно так же, благодаря соцсетям, — все теперь понемногу микробиологи, вирусологи, диетологи, политологи и, конечно же, — психологи.
Последних особенно много, и потребность в них продолжает расти.
Можно ли считать происходящее с Фигурами — признаком деградации, ровно как и с нациями?
Процесс этот начался не вчера.
Когда-то Рабочий появился из ниоткуда, вместе с первыми мануфактурами. Помнится, к Рабочему обращались в 1917 году в ходе революции всевозможные манифесты. Слагались песни про Рабочего.
И даже «мы пионеры — дети рабочих». Дети пели хором.
Затем роль его постепенно размылась, а в эпоху распада СССР никакого Рабочего уже не существовало вовсе. Так что процесс падения фигур начался не вчера.
Роль Учителя, падение его доходов и авторитета, — не в центре внимания последние лет пятьдесят. Если, как говорил Иосиф Сталин, хотя за точность не ручаюсь, что «врача народ прокормит», ни Врач, ни Учитель благодаря технологиям конвейерной выжимки, KPI, уже давно не выглядят более счастливыми, нежели инженеры или работники сферы обслуживания.
Где оканчиваются фигуры Студента, и начинаются молодежная политика, административные интриги. И одно, и другое — всё игра.
Однако, когда исчезли целые вереницы профессий, оставшись разве что в кинолентах. И этот спектакль с двадцатью профессиями на каждого ещё не окончен. Мы, опять же, — находимся посередине представления.
Будет ли развязкой автоматизация вообще всех профессий, и люди превратятся в сторонних наблюдателей, или будут поочередно, ритуально замещать друг друга во всевозможных ипостасях на полгода-год, чтобы потом пару лет провести без работы в качестве творческих личностей?
Постиндустриальный мир даёт людям больше свободного времени, «вхождение в творчество» или смена деятельности не имеют столь жестких порогов как столетия назад. Когда люди вынуждены были работать с утра до ночи, и лишь надеяться, что их потомки станут работать меньше. Профессия становится временной обложкой. Нет смысла учиться чему-либо «на всю жизнь». Бизнес с каждым годом требует от наемных работников всё новых навыков, о которых десятилетие назад никто и понятия не имел.
Вместе с тем, доминанта деловых интересов вытесняет и заменяет собой все прочие идентичности — национальные, государственные, религиозные. Всё это мешает бизнесу, мешает гармоничной коммуникации. Не зря в деловой среде накладывается жесткое табу даже на обсуждении любых вопросов, связанных с нациями, политикой и религией. В современной корпорации любое публичное высказывание на «разделяющую» тематику — недопустимо. И, следует отметить, что внедрение этой технологии управления на государственном уровне осуществлялось в СССР. Где национальный вопрос, политика и религия имели строго отведённое место. В рамках социального эксперимента это приносило определённые результаты. Которые наверняка были неплохо изучены исследователями других государств.
Империя, которой не было
Процессы деструкции начались не вчера, а примерно в середине прошлого столетия. Когда элиты государств, ужаснувшись опыту Германии, отшатнулись от идеи фундамента в виде нации.
Механизм индустриализации без оглядки на этническую составляющую был запущен повсеместно. СССР не стал исключением, и говорить об СССР как о некой «Империи» в отрицательном смысле можно лишь с многими «но», ибо стратегия экономического развития СССР стимулировала как раз разрушение национальной составляющей. В разных пропорциях, но государство перемещало людей из региона в регион, решая вопрос дефицита кадров. Оканчивая ВУЗ, молодой специалист мог оказаться где угодно. Обратное было не выгодно экономически, — вероятно, брали пример с США, либо синхронно с ними внедряли одни и те же принципы. И постепенное разрушение всего национального касалось не только русских, как некой общности, — но, на самом деле, и всех остальных. Поскольку индустриализация шла без оглядки на этнический фактор даже тогда, когда логичным для того времени был обратный выбор, но была избрана стратегия, быть может даже случайным образом — из «мира будущего». Из нашего сегодняшнего дня.
Сегодня является глобальной нормой то, что когда-то давно в СССР носило характер эксперимента. Другие подсмотрели — и взяли себе на заметку.
В выборе стратегии промышленного развития были и другие варианты. Не исключено что, если бы в СССР, начиная с тридцатых годов прошлого столетия доминировали руководители правого толка, типа Салазара, сценарий построения промышленных кластеров подразумевал бы иное. Можно подискутировать о том, лучше или хуже были бы результаты индустриализации, но СССР в этом случае как минимум внешне представлял бы собой другую цивилизацию, не ту, которая сложилась.
Роль Рабочего доверили бы населяющим строго обозначенные территории. Я бы отметил общность, которую характеризует особый характер, воспитанный в суровых условиях становления российской промышленности периода «до СССР», с учетом индустриальной логистики и исторически сложившейся инфраструктуры. Можно условно определить эту группу территориально — как кривую линию Центральной полосы России Воронеж-Курск-Орел-Брянск-Калуга-Москва и далее, — в сторону Питера.
Эти регионы могли бы стать в СССР тем, чем для сегодняшней Европы является Германия — локомотивом индустриализации.
По этой дуге можно было реализовать промышленный кластер, не уходя в стороны. Не распыляясь. Ни на юг, ни вглубь.
С поведенческой точки зрения это были регионы, где уже на почти бессознательном уровне была вбита заводская дисциплина, ещё со времён немецких менеджеров индустриальной эпохи — предшественницы Советов. Ещё с царских времён.
И не стоило ломать через колено южные регионы, расстраивая там заводы и фабрики — в итоге там ничего и не пригодилось. Достаточно посмотреть на сегодняшнюю Молдавию — из советского промышленного фонда там не осталось ровно ничего. Да, осталось в Приднестровье, где как раз расселялись инженеры из ВУЗов Украины и России. А через речку в Молдавии — никаких заводов теперь больше не нужно.
Тем не менее, молдаване в делах, не касающихся производственных нужд, зачастую оказываются более русскими, чем некоторые столичные русские. Казалось бы, — южный темперамент. Но их стойкость, бесстрашие и фатализм порой не оставляют никаких иных ассоциаций кроме как с персонажами русской литературы и русской жизни. В том числе и с русской рулеткой.
А вот с промышленностью — в Молдавии не задалось.
Раньше там выпускали и телевизоры, и много чего ещё. Лоббист Брежнев в свою эпоху руководства местной, молдавской Компартией активно содействовал индустриализации республики. Спустя несколько лет местная интеллигенция обвиняла Кремль в том, что промышленные проекты нанесли ущерб экологии.
Брежнев в юности своей работал и учился в Курске. Потом — в Москве. Он судил окружающих по самому себе.
Украинские антисоветчики после аварии на Чернобыльской АЭС, когда их приходили опрашивать сотрудники КГБ в поисках возможных «диверсантов» аргументировали своё недовольство тем, что, дескать это русские настроили атомных станций и другие предприятия на украинской земле, а не на своей, потому что «чужую — не жалко». Идея украинского изоляционизма, пребывая во времена СССР на уровне кухонного ворчания, на передний план выставляла достоинство земель Малороссии исключительно в сельскохозяйственном ключе. И если бы в управленческих звеньях СССР доминировали украинские последователи «романтического национализма» — там было бы всё засажено пшеницей и подсолнечником.
Можно также обратить внимание на советские эксперименты по заводостроительству в Поволжье. Помню интервью с приглашенным топ-менеджером российского автогиганта. Швед, со своим опытом руководства предприятиями вроде Вольво, — оказался в тотальной прострации. На предприятии царил саботаж, и противостоять ему не было никакой возможности.
Никаких проблем он кардинально не решил. А тогда, в эпоху СССР, достаточно было этот автогигант построить в Брянске. В Брянске строили судовые дизеля, собрали бы уж как-нибудь и легковой автомобиль. И никакого саботажа бы не случилось. Свидетельством тому явился завод немецких автомобилей, построенный уже в последние десятилетия в Калуге, где, как мы помним, пока завод функционировал, на саботаж никто не жаловался.
В Поволжье хорошо растут арбузы. Возможно, там прекрасные условия для агропрома. Но, как оказалось, для масштабных промышленных проектов кадров не хватало. Дефицит кадров явно не способствовал ни трудовой дисциплине, ни высоким показателям.
Самолёты, вполне возможно, если б выпускались по той же самой промышленной дуге Воронеж-Питер могли бы иметь другое качество. Инженер и рабочий не появляются из ниоткуда, существует и преемственность поколений, которая на тот исторический момент играла свою роль и должна была учитываться. В СССР многое задумывалось как лучшее, и оказывалось в итоге врагом хорошего.
Различия в трудовой культуре и историческом опыте регионов могли влиять на эффективность индустриальных проектов.
СССР реализовывал в период своего существования ровно те же модели, что и другие государства послевоенного времени. Предпочли смешение всего, что возможно — народов, концепций, разбрасывали предприятия, руководствуясь совершенно разными аргументами, включая политические.
Новейшая Россия, её государственные менеджеры, придерживаются похожих сценариев. Из этого не стоит делать каких-либо трагических выводов. Это глобальный тренд, но в какой мере он будет успешным и где проявятся очередные слабые места — это ещё стоит посмотреть.
В СССР в лайт-версии продвигалась концепция «Романтического национализма» для регионов. Тут вот вам — книжечки, тут — писатели, поэты. Тут — определённые танцы, национальная кухня, свои особые виды спорта, борьба. Параллельно этой концепции шли процессы универсализации промышленной среды. Могло бы быть иначе. «Технократический национализм» — с промышленной дугой, о которой я говорил, — а как там растёт культура — как дикое дерево, или на каких-нибудь грантах — могло бы быть не столь важно. Вопрос уже вторичный. Были бы средства вложены куда следует, «был бы доход — культура будет».
В итоге, избрали первый подход, быть может, по примеру США, быть может — наоборот, научили американцев. Ошиблись или нет? Теперь на эту тему можно долго дискутировать. В последнее десятилетие эксперты, как, например, Караганов, предлагают России масштабные технократические решения по переброске промышленности ближе к Китаю, чтобы группировать всё ценное за Уралом, а в Европейской части России не строить каких-либо серьезных планов.
За Уралом, правда, мало людей. Может быть, ближе республики Средней Азии, и идея — в привлечении кадров оттуда. А там достаточно дисциплинированных и образованных кадров? Захотят ли переселяться? А что с Центральной Россией? Пусть зарастает лопухами?
Принесёт ли реализация подобных планов результат, или будет ровно так же, как случилось с заводами в Молдавии?
СССР в качестве анти-империи оказался своего рода «Русским полем экспериментов». Исследуя процессы на данной территории, на его ошибках учились другие. Могла ли быть иная судьба у СССР? Очевидно, да. Ведь, в итоге, все регионы постсоветского пространства сегодня стараются избежать изоляции. Бегство от изоляции — приоритет.
Разделившись, советский проект послужил материалом для других проектов. Можно упомянуть ЕС, нынешние платформы под эгидой Китая, интеграционные проекты, которые продвигает нынешнее руководство РФ. Суверенитет государств становится всё более размытым понятием. И эти процессы мало кого беспокоят — людям нужна работа и высокая зарплата, и все заглядывают друг другу через забор, сравнивая ситуацию в соседних регионах.
Глобальный миксер
Крупным бизнес-игрокам выгодно, когда уровень жизни в разных регионах неоднороден. Это означает, что потребители услуг в одном месте могут платить больше, пока в другом месте производство и зарплаты требуют меньших расходов.
Евросоюз является и большой, и подобного рода структурой.
В которой существуют и относительно «бедные» регионы, с низкой зарплатой, но большим числом рабочих мест, и богатые, с хорошими социальными пособиями, но высокой безработицей. Привлечение новых территорий позволяет сдерживать рост себестоимости товаров и услуг. И собрать автомобиль из запчастей могут уже сегодня одинаково качественно — и в Румынии, и в Португалии с Чехией.
Тем не менее, в ярко выраженных фигурах Рабочего больше нет необходимости. Работают роботы, а обслуживающий персонал можно менять. Бизнесу не выгодно иметь незаменимые кадры, бизнесу нужна универсализация. Она снижает расходы на производство.
Время фигур ушло. Все контракты — временные. Геймификация труда — ровно та же актуалочка. Люди переходят от песочницы — к песочнице. От фармацевтической компании — к финансовым институтам. Легко меняя сферу деятельности.
Практически в любом направлении у тебя немного разнообразия — джойстики, компьютерные клавиатуры, мониторы, KPI. И создаётся ощущение, что к любой профессии ты можешь быть готов максимум через три месяца тренинга. Остальное за тебя уже продумали.
Общество будущего, без Наций и Фигур, не ждёт от тебя слишком много. Приходи на работу вовремя, пока она есть, — остальному научат.
Пробрасывая мост из прошлого в будущее, общество в разных частях света вынуждено расстаться с традициями. С привычной этнической средой вокруг, гарантированной занятостью. Это процессы, которые уже невозможно повернуть вспять. Политическая природа тех или иных наций ещё какое-то время будет волновать госслужащих, поскольку государства остаются некой «точкой сборки», хотя корпорации в современном мире значат с каждым годом всё больше, и принадлежность к ним зачастую даёт больше привилегий и достатка, нежели гражданский паспорт. Игра становится тотальной. Игра в профессии, в творческом поиске. Игра объединила богатых и бедных, разрушила символы прошлого и все мы, в конечном итоге, не пытаемся избежать её. Взамен нам обещан в неопределённом будущем базовый доход, предполагая сокращение рабочих мест в сотни раз.
Вероятно, этот вызов современная цивилизация худо-бедно, но преодолеет.
Нации и Фигуры возникли в своё время, и подарили людям чувство уникальности, собственной значимости. Определённо, универсализация и погружение в Игру на всех уровнях — идентичность, учеба, профессии, политические проекты и даже военные события — меньше серьёзности, выше скорость. Никто не стремится замедлить эти процессы, всех всё устраивает.
Будущее обещает быть интересным.
Нации и Фигуры были инструментами индустриальной эпохи.
Постиндустриальный мир больше не нуждается в них.
Мы — последнее поколение, которое помнит их смысл.
Добро пожаловать в Игру.
