Синюю. Цветные бороды и Джеффри Эпштейн, вудуизм и машина времени, философ Гал (гоф)ковский с ненавистными англичанами и любимой Жанной. Сюжет, интриги, события в новой книге Пелевина «Возвращение Синей Бороды» — это «посадочный маркер» для философских идей, впрочем почти как всегда. А также нелёгкие раздумья над своей собственной, в том числе, жизнью.
Пелевин опять пишет о судьбе автора, новатора и демиурга ( писателя, философа, не важно). Он говорит по - другому, из новых слов начинает развертываться новый мир. Потом новое вновь становится привычным и шаблонным, мироздание перерабатывает его вплоть до полного перерождения и гибели.
Впрочем демиурги - не только известные люди. Это все те, кто живут. Вначале то, чего нет и что есть одновременно рождает живое существо — свою противоположность и временное воплощение. Оно вынуждено жить и поэтому творит мир, временный и неповторимый. С помощью силы непознаваемого живое творит понятное, то, с чем можно работать. Например, люди творят исторические прошлое, то, которое живёт с ними в настоящем, в которое верят и которое можно реально использовать для своей пользы и удовольствия.
Но без подпитки непознаваемым понятное слабеет и разрушается. Прикосновение иного так же губит его. Поэтому живое похоже на крестьянина, который запускает на поля воду, нужную для орошения. Но стремиться спастись от наводнения, которое смоет всё. Со временем это получается всё хуже и хуже. Мощные дамбы и заиленные каналы не пускают воду. И крестьянин остаётся без урожая. Волны неизбежно смывают слишком открытого. Или к тому, кто делает правильно, придёт цунами неведомого. Это происходит всегда, рано или поздно. Известная нам вселенная исчезнет вместе с людьми. Нет потребности для живых существ, нет и мира. Если лишь временные живые и вечная неизвестность. И миры, пристанища для живых. Они — плоды не их желаний, и потому не всегда уютны. Это порождения соработы с непознаваемым, непредсказуемые по своей сути.
Миры временны, но меняют своих создателей. Те, кто поселяются в мире демиурга, трансформируют его самого. Причём часто далеко не в лучшую строну. Великие пророки древности становятся инструментами для выкачивания денег из населения и борьбы за власть. Гениальный физик превращается в криминального финансиста и содержателем публичного дома. Новые исторические факты разрушают картину мира и становятся ненужны. Стареют грибы, деревья и птицы.
Таковы судьба отдельного комара и биологического вида, кальмара и религиозной системы, народа и литературного жанра.
И писатель Пелевин борется за выживание в меняющемся мире. Увы, меняющимся слишком быстро. Писатель в Пелевине борется с пожилым и усталым бизнесменом, не слишком уверенным в будущем. И оба они пытаются противостоять энтропии. Которую нельзя победить.
Лев Толстой уже видит перрон станции Астапово. Он уже давно понял, что успех и радость творчества хохочут над демиургом. Их становится меньше, когда необходимо всё больше. Они превратились в бесов, которым он продал душу в в рассрочку. Самореализация в духе экзистенциалистов стала воспоминанием, блекнущим на глазах и превращающуюся в чудовищное иное.
Здесь Пелевин призывает продолжать борьбу с энтропией по - буддистски, не привязываясь к процессу и особенно к перспективе. Не отказ от всего, но необходимое здесь и сейчас, о котором можно будет забыть завтра. Это попытка незаметно для себя бросить хозяйство древнего египтянина, прикованного к каналам, дамбам и коварному Нилу.
Уходя от него всё дальше и дальше, менять миры как посуду из пальмовых листьев. Листьям, одинаково равнодушным к горячей саранче, искусственному стейку или антоновскому яблоку, прикатившемуся из средней полосы. И, быть может, незаметно подкрадётся нирвана, которая успела слиться с сансарой. Когда кусок лепёшки на пальмовом листе, звон монет в чашке для подаяния сливаются с их отсутствием, когда отдельные миры сольются в единый поток, где нечего различать.
Так можно уйти и от самого себя, незаметно, шаг за шагом, успокоив ум и не пытаясь бежать. Как от большой и злобной собаки. И не стоит пытать избавиться от населения своего мира. Лучше попытаться их использовать как двигатель. Например, как это сделал Пелевин, во многом превративший роман в обыгрывание высказываний критиков.
Очередная гибель живых существ, их привычных миров поднялась как волна цунами. В который раз. Пелевин советует продолжать делать что должно и хочется, внутренне освобождаясь от сделанного и своего я. Быть может, лёгкого волна вынесет куда-нибудь. Какая разница, просто любоваться красотою пенного гребня.
