Когда 1 мая 2006 года Эво Моралес зачитывал Верховный указ № 28701 о национализации нефтегазового сектора, он не случайно назвал его «Герои Чако». Для русского уха это звучит загадочно — что за Чако? Может, аббревиатура? Может, какой-то местный святой? Но для любого боливийца это слово бьёт прямо в сердце. Потому что Чакская война 1932–1935 годов — это не просто страница в учебнике. Это незаживающая национальная травма, которая до сих пор определяет боливийскую политику. И Моралес, назвав указ именем павших в той войне, провёл прямую линию от крестьян, умиравших в пустыне за чужую нефть, к шахтёрам, умирающих в шахтах за олово, к новой Боливии, которая забирает газ себе.
Чтобы понять масштаб катастрофы, надо перенестись в начало 1930-х. Боливия и Парагвай — две беднейшие страны Южной Америки, зажатые в центре континента. У Боливии нет выхода к морю (его отобрала Чили в 1879 году), и она отчаянно ищет путь к Атлантике через реку Парагвай. Яблоком раздора стала область Гран-Чако — гигантская, полупустынная, непролазная равнина размером с Польшу. Место, где растут колючие кустарники, свирепствуют тропические лихорадки и, как уверяли геологи, плещутся колоссальные запасы нефти.
Нефть — вот ключевое слово, запустившее маховик войны.
За спиной Парагвая стоял англо-французский консорциум Royal Dutch Shell. За спиной Боливии — американская империя Рокфеллера Standard Oil. Две транснациональные акулы смотрели на дикие заросли Чако и видели там не людей, а миллионы баррелей и частокол буровых вышек. Корпорации цинично подзуживали марионеточные правительства, подсовывали фальшивые разведданные, щедро выдавали кредиты на закупку оружия и спонсировали прессу.
В результате две нищие страны, не имевшие средств на элементарные больницы и ликвидацию безграмотности, мгновенно нашли миллиарды на новейшие танки, самолёты и пулемёты.
В июле 1932 года началась война. Боливийская армия, состоявшая из индейцев-аймара и кечуа, набранных с высокогорья, двинулась в Чако. Эти люди никогда не видели равнины. Для них, рождённых в разреженном воздухе Альтиплано, Чако был адом. Днём жара под 50 градусов, ночью — холод. Воды нет. Кругом простирались бесконечные заросли колючего кустарника «монте», кишевшие ядовитыми змеями и тучами малярийных москитов.
Солдаты умирали не столько от пуль, сколько от жажды, дизентерии, малярии. Один боливийский офицер записал в дневнике: «Мы воюем не с парагвайцами, а с самим дьяволом. Дьявол — это жажда».
Парагвайская армия оказалась лучше подготовлена к местным условиям. Парагвайцы использовали партизанскую тактику, нападали ночью, окружали боливийские части и отрезали их от источников воды. Боливийцы героически сражались, но их командование продемонстрировало абсолютную, эталонную профнепригодность. Белые генералы заседали в прохладном Ла-Пасе, в тысяче километров от линии фронта, и слали безумные приказы, абсолютно не понимая специфики местности. Индейцев гнали в атаку в тяжёлых шерстяных мундирах, сшитых для ледяного андского высокогорья.
Более того, офицерский состав (белая креольская элита) говорил исключительно на испанском, а рядовые солдаты — только на аймара и кечуа. На поле боя они банально не понимали команд своего начальства. Это был классический колониальный бардак, оплаченный тысячами жизней.
Три года длился этот кошмар. Бои велись за крошечные глиняные форты (фортины), чьи названия навсегда врезались в боливийскую память: Бокерон, Нанава, Вилья-Монтес.
В Бокероне парагвайские войска окружили малочисленный боливийский гарнизон. Осада длилась 23 дня. Боливийские солдаты, лишенные снабжения, пили собственную мочу, ели кактусы и лошадиную кожу, но отказывались сдаваться. Когда форт наконец пал, парагвайцы, потрясённые героизмом выживших (из 600 человек на ногах стояли меньше двухсот), взяли под козырёк и похоронили погибших врагов с высшими воинскими почестями.
А под Нанавой разыгрался настоящий «Верден Южной Америки». Приглашённый боливийской элитой за огромные деньги немецкий генерал Ганс Кундт, ветеран Восточного фронта Первой мировой, не придумал ничего лучше, как гнать индейскую пехоту волна за волной на укреплённые пулемётные гнёзда парагвайцев. Это была бессмысленная лобовая мясорубка, унёсшая тысячи жизней ради амбиций престарелого прусского стратега.
К июню 1935 года, когда у обеих сторон закончились и деньги, и люди, было подписано перемирие.
Боливия потеряла в этой пустыне, по разным оценкам, от 50 до 65 тысяч человек убитыми. Парагвай — около сорока тысяч. Для малонаселённых стран это были чудовищные, демографически катастрофические потери.
В пересчёте на население — как если бы СССР потерял в Великой отечественной войне не двадцать семь миллионов, а все сорок. Некоторые боливийские деревни лишились всех мужчин призывного возраста. Парагвай забрал себе три четверти спорной территории Гран-Чако. Боливия в очередной раз оказалась разгромлена, а её мечта о выходе к Атлантике через реку Парагвай — окончательно похоронена.
Но самое ужасное выяснилось позже. Никакой нефти в промышленных масштабах в Гран-Чако тогда так и не нашли. Вся эта трёхлетняя бойня, унёсшая сто тысяч жизней, оказалась бессмысленной кровавой авантюрой, развязанной ради аппетитов зарубежных монополий.
