Данная статья носит исключительно информационно-исторический характер. Автор описывает события прошлого и культурные традиции коренных народов Анд. Упоминание растения кока связано исключительно с его традиционным использованием в регионе и не является пропагандой наркотических средств.
В прошлый раз мы оставили молодого Эво Моралеса в тропическом пекле Чапаре. Он уже не просто крестьянин — он профсоюзный активист. Секретарь по спорту в местном синдикате кокалерос. Звучит не очень грозно, да? Примерно как «ответственный за культурно-массовую работу» в каком-нибудь ЖЭКе. Но именно с этой скромной должности начался путь, который через полтора десятка лет приведёт человека без галстука в президентский дворец.
Давайте сразу расставим точки над «i». Для русского уха слово «кокалерос» звучит как что-то среднее между «наркокартель» и «колумбийский боевик». На самом деле это просто крестьяне, выращивающие листья коки. Не кокаин, не пасту, не порошок — а именно зелёные листья. Которые их предки жевали тысячу лет. Но в геополитической реальности конца XX века эта невинная сельхозкультура вдруг оказалась в центре глобальной войны. Объявленной, как вы догадываетесь, из Вашингтона.
В 1980-е и 1990-е США развернули в Латинской Америке настоящий крестовый поход под названием «Война с наркотиками». Логика простая, как автомат Калашникова: кокаин делают из коки? Значит, надо уничтожить всю коку. Под корень. И плевать, что для боливийского крестьянина это то же самое, что для русского фермера — приказ уничтожить всю сахарную свёклу, главное сырьё для производства сахара, из которого потом гонят самогон. Без всякой компенсации, без альтернатив, без разговоров. Приезжают военные в масках, вырубают кусты, уезжают. А ты как хочешь, так и живи дальше.
Боливия, находящаяся в перманентном экономическом кризисе, послушно выполняла требования старшего брата. Был принят знаменитый закон №1008, объявивший коку вне закона и разрешивший использовать армию для её искоренения. В регион Чапаре вошли подразделения UMOPAR (элитного антинаркотического спецназа, обученного американскими инструкторами). Начались облавы, конфискации, аресты. Причём арестовывали всех подряд: и реальных наркоторговцев, и простых крестьян, у которых на участке росло больше разрешённых лимитов. Лимит, кстати, был установлен такой, что прокормиться с него семья не могла физически.
Вот в этой горячей атмосфере и варился Моралес. Он быстро понял две вещи. Первая: если кокалерос не научатся защищать себя организованно, их просто сотрут в порошок. И вторая: государство не защитит, потому что оно само и есть карательная машина. Оставалось одно — строить силу снизу.
Синдикаты кокалерос в Чапаре имели давнюю традицию. Ещё с 1960-х переселенцы из высокогорья принесли с собой привычку к общинной самоорганизации. Профсоюзы здесь были не совсем профсоюзами — скорее, органами местного самоуправления. Они решали споры, распределяли землю, организовывали помощь. Моралес, обладая врождённой харизмой и умением говорить на языке простых людей, начал стремительно подниматься по этой лестнице.
К началу 1990-х он уже председатель Федерации синдикатов тропиков Кочабамбы. Звучит внушительно, но по сути это означало, что он стал главным переговорщиком от лица десятков тысяч крестьян. И переговоры эти шли не в тиши кабинетов, а на баррикадах. Кокалерос взяли на вооружение тактику, которую боливийские крестьяне отточили веками: блокада дорог. Перекрыть трассу камнями и шинами — и всё, страна встала. Ни грузовиков, ни бензина.
Именно за это Моралеса и возненавидели. Официальная пропаганда рисовала его исчадием ада. Наркобарон, притворяющийся профсоюзником. Коммунист, завербованный Кубой. Террорист, мечтающий утопить Боливию в крови. Газеты выходили с карикатурами, где он в компании Чавеса и Кастро нюхал дорожку кокаина. Американское посольство в Ла-Пасе требовало от боливийских властей «разобраться с этим типом».
И однажды они попытались разобраться. В конце 1990-х Моралеса арестовали прямо во время очередной акции протеста.
Бросили в тюрьму, предъявив обвинения в подстрекательстве к мятежу. Но за решёткой он пробыл недолго — поднялась такая волна возмущения, что власти дрогнули и выпустили.
Самое страшное случилось чуть позже, когда его схватили люди в штатском.
Они вывезли его в безлюдное место и жестоко избили. Били ногами, прикладами, профессионально — так, чтобы не оставить живого места. Эво потом рассказывал, что потерял сознание от боли. Его бросили умирать где-то на горной дороге, истекать кровью. Сочли, что готов. Не рассчитали. Крестьянский организм, закалённый голодом и работой на высоте, выдержал. Его нашли товарищи, отнесли в деревню, выходили. Следы от тех побоев остались у него на всю жизнь.
Это избиение стало переломным моментом. Если раньше Моралес был просто эффективным лидером, то теперь он превратился в мученика. Человека, который пострадал за свой народ. Для крестьян это был знак: власть боится его настолько, что готова убить. А если боятся — значит, он действительно опасен для них. Рейтинг доверия взлетел до небес.
Но Моралес понимал: одних протестов мало. Пока кокалерос не войдут во власть, их всегда будут давить танками и дубинками. Так родилась идея создать политическую партию. Прямо на базе профсоюзов. Назвали её просто и со вкусом: «Движение к социализму» (Movimiento al Socialismo, сокращённо MAS). Обратите внимание на аббревиатуру. Mas по-испански значит «больше». Больше справедливости, больше прав, больше голоса для тех, кого никогда не слышали.
Партия эта была странной с точки зрения традиционной политологии. Никаких тебе костюмов, галстуков, программных документов на трёхстах страницах. Вместо этого — собрания под открытым небом, листья коки на столах и лозунги, понятные каждому. «Кока — это не кокаин», «Земля — тем, кто её обрабатывает», «Смерть янки-империалистам». Последнее, конечно, риторика, но очень действенная.
Американцы и местная элита поначалу смотрели на это с усмешкой. Мол, что эти крестьяне могут? Побунтуют и успокоятся. Но Моралес начал участвовать в выборах. И с каждым годом набирал всё больше процентов. В 1997 году он впервые попал в парламент. Сразу семь депутатов от MAS. Боливийский истеблишмент был в шоке. В святая святых — Национальный конгресс — вошли индейцы, которые даже по-испански говорили с акцентом, а по-аймара — свободнее. Это был культурный шок сравнимый для рафинированных городских жителей.
Власть ответила привычно: репрессиями. Моралеса лишили депутатской неприкосновенности и выгнали из парламента по надуманному обвинению. Его соратников арестовывали. Деревни заливали слезоточивым газом. Но каждый такой удар только добавлял очков. Из локального лидера Чапаре Моралес постепенно превращался в фигуру национального масштаба. Его знали уже не только крестьяне, но и шахтёры Оруро, фабричные рабочие Ла-Паса, безземельные батраки из Санта-Круса.
Конфликт с США достиг апогея в начале 2000-х. Американский посол позволял себе разговаривать с боливийскими министрами как с нашкодившей прислугой, публично указывая, кого назначить, а кого уволить. Моралес стал главным голосом антиимпериалистической риторики. «Янки, убирайтесь домой!» — это был не просто лозунг, а политическая программа. Он требовал выслать из страны DEA (Управление по борьбе с наркотиками) и прекратить позорную практику принудительного уничтожения коки.
И знаете что? Народ слушал. Потому что к началу 2000-х Боливия была пороховой бочкой. Приватизация всего и вся, нищета, расизм, коррупция — всё это накопилось. Нужна была только искра. И она пришла — не из Чапаре, а из высокогорного города Эль-Альто, в октябре 2003-го. Та самая «Газовая война», с которой мы начали наш цикл.
И когда президент бежал, а страна лежала в руинах, миллионы боливийцев уже знали имя того, кто может навести порядок. Не в галстуке, не из элиты, а свой, настоящий. Тот, кого избивали до полусмерти за то, что он защищал право крестьян на жизнь. Вчерашний пастух лам и пекарь, который осмелился бросить вызов империи.
Теперь ему оставалось сделать последний шаг.
