Материал содержит описание деятельности политических движений, связанных с выращиванием растения кока, в историко-культурном контексте. Я выступаю против употребления наркотических средств.
До середины 1990-х левое движение Боливии представляло собой классическую картину «лебедь, рак и щука». Марксистские кружки, делившие наследие Троцкого, тред-юнионы, уходившие в бесконечные забастовки без политического результата, и партизанские группы, романтично погибавшие в горах. Всё это было героически, но абсолютно бесполезно с точки зрения взятия власти. Индейское большинство страны оставалось просто «массой», которую эти городские леваки пытались осчастливить, не особо спрашивая его мнения.
Эво Моралес пошёл другим путём. Не от теории к массам, а от масс — к теории. И к организации.
В 1995 году на очередном съезде кокалерос в Чапаре было принято историческое решение: создать собственный политический инструмент. Не просто профсоюз, который требует повышения закупочных цен, а полноценную партию, которая будет бороться за власть в масштабах всей страны. Идея витала в воздухе давно, но многие активисты сомневались: «Политика — дело грязное, зачем нам туда лезть?» Моралес ответил в своём стиле, просто и хлёстко: «Если мы не пойдём в политику, политика придёт к нам в виде солдат с автоматами и вырубленных плантаций. Мы уже это проходили».
Партию назвали «Движение к социализму» — Movimiento al Socialismo, сокращённо MAS. Я уже упоминал, что mas по-испански значит «больше». Это была просто лингвистическая находка. Каждый предвыборный плакат работал вдвойне: и как идеологическое послание, и как простое человеческое обещание. Больше справедливости, больше земли, больше прав, больше денег народу. Не убавить, а прибавить. Попробуй поспорь.
Но давайте без иллюзий. На старте это была не партия в привычном понимании, а скорее боевой союз обиженных и оскорблённых. Крестьяне-кокалерос составили костяк, но к ним быстро примкнули другие. Шахтёры, учителя, чьи зарплаты съедала инфляция. Безработные из городских трущоб. И, что особенно важно, — индейские общины с высокогорья, которые раньше вообще игнорировали официальную политику. Им веками было плевать, кто там сидит в Ла-Пасе — испанский вице-король, креольский олигарх или военная хунта. Всё равно обдирали. А тут вдруг появился свой. Который говорит на аймара и не носит галстук.
Идеология MAS была своеобразным коктейлем. С одной стороны — индейский национализм и возвращение к корням. С другой — социализм XXI века, который тогда только начинал входить в моду с подачи Уго Чавеса в Венесуэле. С третьей — обычный крестьянский здравый смысл: «Не тронь мою землю, дай мне работать и не мешай жить». Всё это было замешано на яростном антиимпериализме. США со своей войной против коки стали идеальным внешним врагом, который помог объединить всех.
В 1997 году состоялась первая серьёзная проба сил. Парламентские выборы. MAS выставила кандидатов по нескольким округам. Результат ошеломил истеблишмент: четыре места в нижней палате Конгресса. Всего четыре, скажете вы. Но для партии, которой не было и двух лет, для партии, у которой штаб-квартира помещалась в сельском доме, а бюджет состоял из взносов крестьян, — это был триумф.
Сам Моралес стал депутатом от департамента Кочабамба. Он пришёл в парламент в том же свитере, в котором ходил по полям. Журналисты немедленно окрестили его «депутатом в пуловере». Эво не обижался, он вообще умел обращать насмешки в свою пользу. Помните его детскую клятву про галстук? Он её держал железно. И свитер стал не признаком бедности, а символом близости к народу. Когда ты видишь политика в костюме за три тысячи долларов, ты подсознательно понимаешь: он из другого мира. А тут — парень, которого ты можешь встретить на рынке.
Первые годы в парламенте были, мягко говоря, непростыми. Истеблишмент встретил кокалерос в штыки. Депутаты от традиционных партий — MNR, ADN, MIR — откровенно брезговали сидеть рядом с индейцами.
В кулуарах отпускали расистские шуточки, на заседаниях демонстративно игнорировали их выступления.
Но Моралес быстро научился пользоваться парламентской трибуной как оружием. Он говорил не на языке юридических крючкотворств, а на языке улицы. И журналисты обожали его за это. Каждое его выступление становилось новостью.
Вот тогда-то власть и решила, что зарвавшегося индейца пора поставить на место. Повод нашёлся быстро. Моралес и его соратники продолжали совмещать парламентскую работу с уличными протестами. Для них это было естественно: мы — представители движений, мы не можем сидеть сложа руки, пока наших людей убивают. Но для системы это было нарушением всех писаных и неписаных правил.
В 2002 году произошло событие, которое должно было похоронить политическую карьеру Моралеса. Очередная блокада дорог в Чапаре переросла в столкновения с полицией. Были жертвы с обеих сторон. Власти немедленно обвинили в этом лично Моралеса как «подстрекателя». Конгресс проголосовал за лишение его депутатской неприкосновенности и изгнание из парламента. Процедура была обставлена по всем правилам, но суть была чисто политической. Его просто решили убрать. Вышвырнуть обратно на улицу.
Расчёт был прост: без депутатского мандата Моралес превратится в рядового бунтовщика, которого можно будет арестовать в любой момент и надолго упрятать за решётку. Власти рассуждали логично, но в рамках своей собственной, оторванной от реальности логики. Они не понимали главного: авторитет Моралеса рос не из мандата. Наоборот, мандат был лишь следствием его реального авторитета.
Когда весть об изгнании достигла Чапаре, там вспыхнул настоящий бунт. Тысячи людей вышли на дороги. Не просто с камнями и палками, а с твёрдым намерением идти на Ла-Пас. Правительство бросило армию. Пролилась кровь. И в этот момент Моралес из просто популярного политика превратился в национального лидера. Его имя скандировали уже не только в тропиках, но и в шахтёрских посёлках Потоси, и в бедных кварталах Эль-Альто.
Парадокс заключался в том, что власть своими руками создала себе могильщика. Каждый удар по Моралесу только увеличивал его поддержку. Лишили мандата? «Они боятся правды, поэтому затыкают нам рот». Арестовывали соратников? «Они хотят уничтожить наше движение, но мы сильнее». Обвиняли в наркоторговле? «Смешно, он же борется за право крестьян легально выращивать традиционную культуру».
К моменту президентских выборов 2002 года MAS была уже не карманной партией кокалерос, а общенациональной силой. В неё вступали целые профсоюзы, крестьянские общины, студенческие организации. Программа партии расширилась далеко за пределы кокового вопроса. Теперь речь шла о национализации природных ресурсов, земельной реформе, созыве Учредительного собрания для принятия новой Конституции.
Те самые президентские выборы 2002 года стали сенсацией. Моралес занял второе место, лишь на пару процентов отстав от победителя — Гонсало Санчеса де Лосады, того самого, который через год с позором бежит из страны на вертолёте. Предвыборный штаб MAS работал на чистом энтузиазме. Крестьяне жертвовали коку, шахтёры скидывались из зарплат, учителя агитировали в школах. Против них работали лучшие пиарщики, оплаченные американскими грантами, и все телеканалы, принадлежавшие олигархии.
Незадолго до голосования тогдашний посол США Мануэль Роча публично заявил: «Если вы проголосуете за Моралеса, мы прекратим помощь Боливии». Это был классический имперский шантаж, грубый и прямой. Результат оказался обратным ожидаемому. Рейтинг Моралеса подскочил на несколько пунктов. Боливийцы не любят, когда им указывают, кого выбирать. Тем более — чужеземцы. Моралес тогда отреагировал с юмором: «Спасибо послу Роче, он мой лучший предвыборный агитатор».
Так партия, родившаяся из профсоюза крестьян, выращивающих коку, вышла на финишную прямую к президентскому дворцу. Оставалось чуть-чуть. Буквально пара лет. Но прежде чем взять власть в руки, Моралесу предстояло пройти через огонь, который окончательно выжжет старую Боливию. «Газовая война», с которой мы начали цикл, была уже на горизонте.
