Меня давно интересовал феномен святого Эрнесто Игерского. Ведь по факту на наших глазах родилось и было задокументировано рождение самого настоящего жития святого, написанного не церковниками, а народом, как по сути были созданы первые Евангелия. Однако большинство левых считают эту историю чем-то постыдным и курьёзным и отмахиваются от случившегося в боливийских джунглях. И вот я решил исследовать эту тему самостоятельно в меру собственного разумения.
И ответ на вопрос «почему», в общем-то, родился из моей работы над циклом про Эво Моралеса. Такая жизнь у людей в этих местах. Им приходится выживать в тяжёлых природных условиях, когда государство не просто не помогает, а напрямую вредит. Им не на кого надеяться, не на кого рассчитывать. Про них забыл Бог, а сам человек слаб. И вот тогда приходят на помощь заступники — народные святые. Про них я упомяну в других статьях. И неважно, во что они верили или не верили при жизни. Но любой боливийский крестьянин и рабочий твёрдо знает: раз святой Эрнесто принял мученическую смерть за них, то и теперь он не оставит их и обязательно поможет. И это даёт им сил жить и дышать дальше. «Последний вздох угнетённой твари», как говорил Маркс, если припомнить его полную цитату про религию. И потому житие святого Эрнесто — это не курьёз, не шутка, а он сам — последняя надежда этих людей, живущих в Богом забытых местах.
Но обо всём по порядку. Сначала первая часть, в которой я расскажу о гибели легендарного партизана, а в следующих частях мы поговорим, как он продолжил свою жизнь после смерти.
Часть 1. Путь на Голгофу
Отставка команданте
В 1965 году Эрнесто Че Гевара исчез с Кубы. Не в смысле «зарёкся политикой заниматься» – а буквально. Сел на мотоцикл, доехал до аэропорта, взлетел. И никто, кроме Фиделя, не знал куда.
Он был министром промышленности. Ездил в кабинете, подписывал бумажки, спорил с советскими экономистами, которые пытались объяснить ему плановое хозяйство. И однажды понял: это не его. Его дело – не сидеть в кресле, а воевать. Не строить социализм в одной отдельно взятой стране, а разжигать мировую революцию. Наивно? Возможно. Но именно такие наивные люди меняют историю.
Фидель дал добро. И Че исчез. Сначала в Конго. Там он попытался поднять африканских партизан против бельгийских и американских марионеток. И… провалился. Местные бойцы не хотели воевать, командиры воровали патроны, дисциплина была никакая. Че вернулся на Кубу – и, как нормальный человек, впал в депрессию.
Но сидеть сложа руки он не умел. Через год собрал новый отряд. Цель – Боливия.
Почему Боливия? Потому что это самое сердце Латинской Америки. Самая индейская страна континента. Самая нищая. Там даже элиты говорили на испанском, а народ – на аймара и кечуа. И там никогда не было настоящей партизанской войны. Че решил: будет.
Он не знал, что Боливия станет его Голгофой.
«Рамон» въезжает в страну
7 ноября 1966 года гражданин Адольфо Мена Гонсалес (аргентинский бизнесмен, специалист по борьбе с вредителями – так он представился) приземлился в боливийском городе Санта-Крус. Настоящее имя – Эрнесто Гевара. Партизанский псевдоним – Рамон.
С ним было несколько человек. В основном кубинцы и боливийские коммунисты, которых местная компартия выделила… с большой неохотой. Потому что боливийские коммунисты сидели в профсоюзах и парламенте, а не собирались бегать по джунглям с автоматом. Они считали Че авантюристом. И, надо признать, доля правды в этом была.
Но Че плевать хотел на осторожных товарищей. Он купил заброшенную усадьбу на берегу реки Ньянкауасу, назвал её «Серро» («Гора»). Туда начали стекаться добровольцы. Всего в отряде «Национально-освободительная армия» набралось около пятидесяти человек. Половина – кубинцы, ветераны Сьерра-Маэстры. Половина – боливийцы, в основном студенты и левые интеллигенты.
Крестьян среди них почти не было. А без поддержки крестьян партизанская война – это самоубийство. Че это знал. Но надеялся, что крестьяне подключатся потом.
Не подключились.
Боливийский синдром
Что пошло не так? Всё.
Во-первых, география. Боливия – это не Куба и не горы Сьерра-Маэстры, покрытые лесом, где можно спрятаться. Боливийская сельва – это ад для астматика. А Че был астматиком. В прямом смысле. Он задыхался на маршах, его носилки таскали бойцы, он сам себя называл «боровом» – хрюкающим, потным, мучимым удушьем. Но шёл дальше. Это важно.
Во-вторых, местные крестьяне. Индейцы аймара и кечуа веками выживали в горах. Они не доверяли ни белым, ни метисам, ни тем более иностранцам, которые говорят на непонятном испанском и обещают рай на земле. Они просто хотели, чтобы их оставили в покое. Когда партизаны приходили в деревню, крестьяне молчали, но сотрудничать отказывались. А некоторые тихонько бежали в ближайший гарнизон и докладывали военным.
В-третьих, враг оказался серьёзным. У армии Боливии не было опыта партизанской войны, но были американские советники и стопроцентное господство в воздухе. К тому же в 1967 году ЦРУ уже набило шишки во Вьетнаме – и срочно передало боливийцам методички по борьбе с партизанами. Самая эффективная тактика оказалась простой: блокировать тылы, перекрывать поставки еды и загонять отряд в глухие леса, где они сдохнут от голода и болезней.
Примерно так и вышло.
Четыре месяца агонии
С марта по август 1967 года отряд Че почти не воевал. Он бродил по сельве, терял людей, терял припасы. Перебежчики сдавали военным позиции. Армия прочёсывала районы, но в прямой бой не вступала – ждала, пока партизаны выдохнутся.
31 августа случилась катастрофа. Отряд под командованием Хоакина (Виледо Акуньи) попал в засаду при переправе через реку. Почти все погибли – включая единственную женщину-партизанку Таню (немецкую разведчицу Тамару Бунке). С ними ушло всё снаряжение, медикаменты и радиостанция.
Че остался без связи с внешним миром. К тому моменту его отряд сократился до двадцати двух человек. У многих – малярия, дизентерия, голод. Че ведёт дневник – эти записки потом опубликуют. Читать их страшно: сухие строчки «сегодня умер такой-то», «рацион сокращён до двух горстей риса», «астма душит, но надо идти».
Он всё ещё верит, что крестьяне восстанут. Не восстали.
Эль-Юро – последний бой
8 октября 1967 года. Ущелье Эль-Юро, недалеко от деревни Ла-Игера. Сто двадцать солдат боливийского рейнджерского батальона – специально обученных американцами – настигли остатки отряда Че.
Бой длился два часа. Партизан было шестнадцать (шестерых отправили на разведку). Че дрался до последнего. Он получил пулевое ранение в ногу, у него разбило винтовку осколком. Рядом с ним остался только Вилли – молодой боливиец по имени Симеон Куба. Остальные либо погибли, либо отошли.
Когда солдаты подошли вплотную, Че крикнул: «Не стреляйте! Я Че Гевара. Живой я стою больше, чем мёртвый».
Он не сдался в плен – он сделал ставку на то, что его будут судить, допрашивать, что процесс станет международным скандалом. Ошибся.
Солдаты скрутили его. Связали, как тушу, бросили в грязь. Потом привели в деревню и заперли в школе – маленькой глинобитной мазанке.
Ночь в школе
Это, пожалуй, самый важный эпизод для понимания того, почему Че стал святым.
Он провёл ночь на цементном полу, в разорванной рубашке, со связанными руками. Рядом лежали тела убитых партизан. Сельские учительницы – женщины, которые работали в этой школе – приносили ему еду, но он отказался. Попросил только воды и табаку.
К нему заходили офицеры. Кто-то издевался. Кто-то, наоборот, просил автограф. Солдаты делали селфи (тогда это называлось «фото на память»). Че смотрел в потолок и молчал. Он знал, что его расстреляют. Спросил только об одном: что стало с Вилли, его последним товарищем. Ему соврали – сказали, что Вилли жив. На самом деле Вилли убили сразу.
В ту ночь женщина-учительница, увидев распростёртого, окровавленного, но не сломленного человека, якобы сказала: «Он похож на Христа». Эта фраза разлетится по миру через пару недель. И станет первым камнем в фундамент культа.
Казнь
Утром 9 октября пришёл приказ сверху: ликвидировать.
Приказ из Ла-Паса? Из Вашингтона? Историки спорят до сих пор. Ясно одно: никто из боливийских офицеров не хотел пачкать руки. Они тянули жребий – кто будет стрелять. Или просто указали на самого молодого и тупого.
Им оказался сержант Марио Теран. Утром Теран зашёл в школу. Че стоял в дверях, босиком, с засунутыми в карманы руками. Смотрел прямо на него. Теран начал стрелять – и промахнулся с трёх метров. Че закричал: «Стреляй, трус! Ты убьёшь только человека!» Вторая очередь попала в руку. Третья – в грудь.
Че упал. Взглянул на свои часы («Ролекс», до сих пор выставленный в музее ЦРУ) и умер.
Сержант потом признавался, что его мучили кошмары десятилетиями. А тело Че облили водой, отмыли от крови, привели в порядок… и выставили на всеобщее обозрение.
Фото, взорвавшее мир
Это самый циничный момент. Власти Боливии решили продемонстрировать, что команданте мёртв. Его тело положили на бетонную плиту в прачечной госпиталя. Пригласили журналистов, иностранных дипломатов – смотрите, вот он, ваш герой.
Кто-то из боливийских офицеров, видимо, обладал чувством трагической красоты. Тело уложили так, что оно напоминало «Снятие с креста» – классическую иконографическую позу. Длинные волосы разметались. Руки сложены на груди. Распятый.
Фотограф Фредди Альборта сделал несколько снимков. Они облетели всю планету. И произошло невероятное: вместо того чтобы деморализовать левых, эти фото превратили Че в икону. В мученика. В святого.
Для бедных крестьян Ла-Игеры и окрестностей это стало откровением. Они сами были распяты этой жизнью – голодом, нищетой, отсутствием прав. И вот перед ними – белый человек из далёкой Аргентины, который пришёл воевать за них и умер так же страшно, как Христос.
Тяжёлая жизнь. Надеяться не на кого, кроме святых.
Тайна захоронения
Тело Че забрали военные. В каком-то сарае отрезали руки (чтобы отправить отпечатки пальцев в Аргентину и США). Остальное тайно закопали в братской могиле на лётном поле близ аэропорта Валье-Гранде. Забетонировали сверху. И объявили: кремировано, пепел развеян. Мол, не ищите – нет мощей.
Только в 1995 году боливийский генерал Марио Варгас, будучи при смерти, рассказал правду. Начались раскопки. В 1997 году боливийские власти эксгумировали останки – семь скелетов. Один был без кистей рук. Антропологи из Кубы подтвердили: это Че.
Его с почестями перевезли на Кубу, в Санта-Клару – город, который он освободил во время революции. Там построили мавзолей. Там лежат его кости, которые индейцы-католики уже тогда называли «мощами».
А в Ла-Игере, в школе, где его казнили, теперь висит табличка: «Место исторической памяти». И зажжённые свечи. И цветы, которые приносят крестьяне, умоляя Сан-Эрнесто о помощи.
Но об этом – во второй части.
