Когда в декабре 1990 года Лех Валенса въезжал в Бельведер — президентский дворец в Варшаве, — многим казалось, что это высшая точка исторической справедливости. Простой электрик с гданьской судоверфи, плоть от плоти польского пролетариата, человек, возглавивший величайшее рабочее восстание в Восточной Европе, — теперь глава государства. Красивая сказка о торжестве рабочей демократии, да и только.
Но сказка закончилась, не успев начаться. Уже через год те самые рабочие, которые на руках выносили усатого трибуна через проходную судоверфи, проклинали его имя на забастовках. Почему? Давайте разбираться.
В начале 90-х Польша напоминала коммунальную квартиру после отъезда строгого, но предсказуемого хозяина. Старая социалистическая мебель сломана, новая капиталистическая ещё не завезена, а соседи уже начали яростно делить освободившуюся жилплощадь. В этой накалённой атмосфере и началась знаменитая «война наверху» (wojna na górze) — затяжная, грязная драка между вчерашними соратниками по «Солидарности».
Первым актом этой драмы стал раскол между Валенсой и премьер-министром Тадеушем Мазовецким. Оба были легендами подполья. Но власть меняет людей быстрее, чем реформы Бальцеровича — ценники в магазинах.
Этот конфликт имел глубокую классовую подоплёку. Либеральные интеллектуалы (Мазовецкий, Михник), некогда примкнувшие к рабочему протесту, всегда относились к работягам свысока — как к тёмной массе, которой нужен просвещённый пастух. Придя к власти, они решили отодвинуть Валенсу на роль свадебного генерала и живой иконы для митингов, а сами принялись строить «правильный» буржуазный капитализм. Валенса, обладавший звериным политическим чутьём и огромным эго, страшно обиделся.
На президентских выборах 1990 года вчерашние друзья сошлись лицом к лицу. Валенса уверенно победил Мазовецкого, набрав во втором туре 74% голосов, и въехал в Бельведер с твёрдым намерением править страной так же, как он когда-то руководил стачкомом.
Но «Солидарность» уже было не склеить. Единый антикоммунистический фронт мгновенно распался на десятки враждующих фракций: от неолибералов до крайне правых национал-католиков и профсоюзных популистов. Все они ещё вчера пели псалмы под одним знаменем, а теперь увлечённо поливали друг друга грязью в прессе, деля государственные посты и фабрики. Политическая сцена Польши превратилась в настоящий балаган, где каждый тянул одеяло на себя.
Сам Валенса оказался президентом, мягко говоря, специфическим. Он наотрез отказывался учить язык дипломатического протокола и предпочитал рубить «правду-матку». Его речи были полны простонародного сленга, логических неувязок и чистого популизма.
«Я не хочу, но должен» (Nie chcę, ale muszę) и «Я за, и даже против» (Jestem za, a nawet przeciw) — эти фразы Валенсы мгновенно ушли в народ и стали мемами. Он искренне верил, что сложнейшие государственные процессы можно решать кавалерийским наскоком: «Я люблю решать проблемы быстро, как электрик: щёлк тумблером — и готово».
Светская варшавская интеллигенция брезгливо морщилась, западные дипломаты хватались за валидол, а простые поляки поначалу радовались: «Наш мужик, сейчас он наведёт порядок среди этих пиджаков!».
Но довольно быстро выяснилось, что «щёлк — и готово» в разрушенной экономике не работает. Пока Валенса устраивал кадровые чистки, увольнял министров и вёл бесконечную войну с Сеймом, неолиберальная машина Бальцеровича продолжала перемалывать польскую индустрию.
Президент-рабочий пальцем не пошевелил, чтобы остановить приватизацию и закрытие заводов. Он грозил правительству своим знаменитым «гаечным ключом», но на деле послушно подписывал законы, которые выбрасывали его бывших товарищей на улицу. Рейтинг Валенсы стремительно катился в бездну. Для рабочих окраин Лодзи, Силезии и Гданьска его имя стало синонимом предательства их идеалов.
И вот здесь мы подходим к истории, которую в современной Польше очень не любят вспоминать. Потому что она одинаково неудобна для всех: и для правых, и для либералов, и для левых.
Речь пойдёт о судьбе ZOMO.
Аббревиатура, от которой в 80-х годах у любого польского оппозиционера холодело внутри: Zmotoryzowane Odwody Milicji Obywatelskiej — Моторизованные отряды гражданской милиции. По-простому — спецназ, «кулак» режима, заточенный на подавление бунтов. Те самые парни в касках с водомётами и дубинками-«бананами», которые зачищали заводы и разгоняли демонстрации «Солидарности». Их боялись, их ненавидели, их называли «цепными псами Ярузельского».
Когда коммунистическая система рухнула, новая власть поступила с ZOMO предельно цинично. Всю вину за насилие прошлых лет повесили на рядовой состав. Тысячи вчерашних милиционеров превратились во «врагов народа». Их увольняли без выходного пособия, лишали ведомственных пенсий и медицинской страховки. Найти работу бывшему «зомовцу» в новой Польше было почти невозможно — волчий билет выписывался автоматически.
Но самое интересное происходило наверху. Пока вчерашних сержантов травили в прессе и выкидывали в нищету, их командиры... тихо «переобулись». Те самые генералы и полковники, которые разрабатывали планы операций «усмирения», отдавали приказы и сидели в уютных кабинетах, когда лилась кровь, — они не пропали.
Они конвертировали свои связи и закрытую информацию в капитал. Кто-то ушёл в крупный бизнес, кто-то возглавил частные охранные империи, кто-то стал высокооплачиваемым консультантом по безопасности у вчерашних «врагов» из новой элиты. Никто из высшего звена ZOMO, кроме Чеслава Кищака, которого травили до самой смерти, не понёс реальной ответственности. Как это часто бывает: режиссёров пригласили на банкет в честь новой жизни, а актёров, игравших роли злодеев, выставили на мороз.
Эта история — классический сюжет о «кинутых силовиках». Государство использовало их как инструмент, а когда инструмент стал неудобным — его просто выбросили на свалку. Многие из них искренне верили, что защищают закон и порядок от хаоса. Но в итоге они оказались у разбитого корыта, проклинаемые теми, чьи забастовки они когда-то подавляли.
Почему эта история важна? Потому что судьба ZOMO — это зеркало всей политики 90-х. Новая польская элита, независимо от своего прошлого, обходилась с людьми как с расходным материалом.
С рабочими — через шоковую терапию и закрытие заводов.
С крестьянами — через банкротство ферм и давление импорта.
С силовиками — через показательное предательство рядовых при сохранении комфорта для начальства.
Элиты «старые» и «новые» в итоге договорились о правилах игры (знаменитая политика «жирной черты»), а простой человек — будь он в рабочей робе или в милицейской форме — остался один на один с диким рынком.
К 1995 году чаша народного терпения переполнилась. Польша, уставшая от хаоса, нищеты и бесконечного самодурства Валенсы, жаждала стабильности. Легендарный электрик проиграл выборы. И кто же пришёл ему на смену? Александр Квасьневский. Холёный, блестяще образованный, бывший министр в коммунистическом правительстве, возглавивший обновлённых социал-демократов. Прямой представитель той самой номенклатуры, которую «Солидарность», казалось бы, похоронила навсегда.
Поляки проголосовали за «бывшего» не потому, что ностальгировали о советских временах. Они проголосовали против Валенсы и его клики за пять лет умудрились превратить национальный триумф в социальную катастрофу. Левые вернулись во власть под лозунгами профессионализма и порядка — тихо, демократично. Это был самый ироничный поворот в истории польской демократии: народ сверг коммунизм только для того, чтобы через пять лет сам вернуть бывших коммунистов в президентское кресло просто ради передышки от «свободы».
