Как, вероятно, и многим читателям, мне интересно, чем руководствуется власть при принятии решений.
Как и многим, читать между строк мне не нравится. Но в условиях традиционного некомментирования это совершается даже непроизвольно.
Вот, например, пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков
говорит, что «мы традиционно не комментируем» информацию о возможной отставке губернатора Белгородской области Вячеслава Гладкова.
Казалось бы: ну почему нет-то? Я знаю - и все знают, кто следит за информацией, которую публикует Гладков, - что у него проблемы со здоровьем. И есть возможность, что отставка может быть связана с этим. Да? Нет? Почему не прокомментировать-то? Такое ведь, вроде бы, простое дело.
Когда дело непростое, всё становится ещё более зыбко. Вот Песков
говорит, что не комментирует публикацию стенограммы разговора Путина с Орбаном. Причём, опять же,
принципиально не комментирует, и не лично, а именно как власть, как "мы": «Мы весьма трепетно относимся к тем разговорам, которые ведутся на высоком и высшем уровне, и не симпатизируем каким-то попыткам предать гласности материалы таких разговоров». Дальше он говорит, что в стенограмме всё равно нет ничего "такого". То есть, опять же, информация невинная. Но не комментируем. Попыткам предать гласности не симпатизируем.
Затем, вот тема, которая многих волнует: борьба с обходными путями в интернете. Глава Минцифры Максут Шадаев
сказал, что административная ответственность за использование VPN "ведомству категорически не нравится", но перед ведомством "поставлена задача" VPN победить. А кто у нас ставит задачи перед ведомствами? Кто призывает, кто даёт поручения? Кто определяет политику? Есть такой человек. Пресс-секретарю Пескову
"ничего не известно" о том, давал ли он Минцифры поручение ограничить работу сервисов VPN. А кому известно? И если пресс-секретарю неизвестно - может быть, ему стоило бы поинтересоваться у руководства по данному не безразличному для населения поводу? Да? Нет?
И от всего этого делается очень странно. И мысли по поводу некомментирования приходят сами собой.
Есть, наконец, вопросы без комментирования, которые лично мне кажутся самыми болезненными. Один такой вопрос недавно я нашла сформулированным следующим образом: "Что же такого ценного находится на неподконтрольном нам кусочке Донбасса, что без овладения этой территорией мы не можем закончить СВО? Без Харькова – можем, без Одессы – можем, даже без Херсона, где референдум о присоединении к РФ проводился – и то готовы обойтись. Но вот за Дружковку с Краматорском будем сражаться до талого, словно там зарыт ключ к успеху и процветанию всей России".
Дальше там человек предполагает, что можем обойтись без Дружковки с Краматорском, главное - закончить войну и назвать это победой.
Тема эта, разумеется, не комментируется, если только не считать комментарием в тему регулярные официальные заявления, что новая мобилизация в России не обсуждается.
Ну, не обсуждается и не обсуждается, я уже и сама не уверена, что она должна обсуждаться. Вероятно, дело в ограниченности моего кругозора, но у меня число знакомых, погибших и покалеченных на СВО, уже значительно превышает число продолжающих сражаться. При том что формально это не война, и она занимает лишь некоторую часть наших новостей, и большинство государственных институтов продолжают функционировать в мирном режиме, и вот-вот американцы должны вновь заняться российско-украинскими переговорами.
Так что закончить войну - оно, конечно, хорошо.
Но у меня другой вопрос, который тоже не комментируется, но встречается намного реже. Вот представим, что, действительно, не стали брать Дружковку с Краматорском. И водворилось некое межеумочное состояние, с войсками, замершими на линии фактического присутствия. Бойцы, особенно мобилизованные, наверное, будут рады. И семьи будут рады. Но что дальше? Как мы положим конец украинскому терроризированию приграничных (как минимум - приграничных) территорий, которое будет продолжаться? Да, думаю, что оно будет продолжаться. Мы-то можем назвать это состояние победой, но если украинцы и их "западные партнёры" не признают это победой - оно будет продолжаться. И что дальше?
Исходя из того, что власть не комментирует подобные вопросы, можно верить, что она о них хотя бы думает, а можно - не верить.
Ещё одна особенность некомментирования заключается в том, что когда оно делается традиционным - оно становится стилем. Когда оно становится стилем - оно само переходит в разряд мотивации, делается характерным признаком. У человека подчёркнуто-грубого и подчёркнуто-вежливого, нарочито-сдержанного и нарочито-общительного - разная мотивация и разный посыл. Так и здесь: некомментирование - это посыл. "Мы не хотим об этом говорить, и не хотим, чтобы вы об этом говорили". Таков посыл. Ограничения интернета укладываются в него чуть менее чем полностью. Если мы не можем победить в войне, мы можем не говорить о войне. И так далее. Это довольно изящное управленческое решение: оно переключает фокус с темы на запрет/ограничение обсуждения темы. Переключает успешно. По крайней мере, до поры до времени. Но, как уже было сказано, вопрос "что дальше?" мало кого волнует.
