28 ноября 2025 года в Москве умер Заслуженный учитель России Лев Айзерман.
Некоторые удачи в жизни происходят не потому, что ты что-то сделал, чтобы их заслужить, а потому, что сошлись время, место, обстоятельства. В 2013 году я удачно работала в «Литературной газете» и сделала беседу со Львом Айзерманом; мы стали общаться. Потом вела приложение «Словесник», и он писал статьи для этого приложения. Но что я тогда понимала о Льве Айзермане?
Я понимала, что это человек, который пришёл работать в школу «ещё при Сталине» - в 1952 году. Первые его учительские публикации печатались в «Новом мире» ещё при редакторе Твардовском. Его статьи о преподавании литературы в школе хвалил ещё Чуковский – бог мой, это была прямая связь с Серебряным веком! Это была история.
Между тем, намного важнее, что это была живая жизнь. Айзерман сделал то, что редко делают даже хорошие – знающие и эффектные – учителя литературы: он соединил литературу с обыденной жизнью. Именно так: с обыденной. Он показывал, что то, о чём написано в книгах, которые вы читаете по школьной программе, имеет постоянные созвучия с тем, как вы живёте, о чём думаете. Не потому, что так написано в учебнике, не потому, что нужно подготовиться к экзамену, - а потому, что это так и есть. Айзерман обошёлся бы без учебника и вообще не считал экзамен по литературе желательным. Хотя ученики благодарили его за то, что он их хорошо подготовил к экзамену. Всё, что было необходимо, он делал хорошо. Но для него важно было другое: показать живую жизнь в литературе – такую, что отзывается в современности и побуждает к мысли. Он говорил об этом детям, и хотя бы на то время, что они были его учениками, - они это видели. И старались мыслить.
Он понимал, что это совсем не обязательно сохранится во взрослой жизни. Он понимал и то, что, напротив, человек, которому с уроками литературы в школе не повезло, может обрести интерес и живую мысль впоследствии. Айзерман вообще не был наивен – перечитав его последнюю книгу «Сочинения о жизни и Жизнь в сочинениях» я ещё раз в этом убедилась. Это замечательно, на самом деле, как человек может одновременно относиться к тому, что он делает, со всей серьёзностью – и при этом понимать (и принимать!), что жизнь это скорректирует, нередко даже сотрёт, и что ты можешь сделать только то, что ты можешь сделать. Это абсолютное отсутствие самовозвеличивания, отсутствие стремления представить свой предмет «самым главным» - при полном сохранении собственного достоинства. Он знал, что он хороший учитель. Он любил, когда его хвалили. И при этом был абсолютно адекватен. Он не был самолюбив. Но он уважал себя и уважал своих учеников. Он отличался удивительной деликатностью при постоянном стремлении к честности и неослабевающем интересе к жизни. Я сейчас думаю и понимаю, что вообще не знаю ни одного другого человека с подобным сочетанием. Одним не хватает деликатности, другим – намного большему числу – честности, наконец, третьим не хватает интереса к жизни. Но Айзерман как-то соединил то, и другое, и третье – и в высокой степени. Если б так не было, он не смог бы сделать то, что он сделал.
Дело в том, что он превратил свой шестидесятилетний опыт работы в школе (на самом деле, он работал с учениками почти семьдесят лет) в социологическое исследование, оформившееся в его книги. И не такое, как «вам звонит ВЦИОМ, ответьте на наши вопросы». Из десятилетия в десятилетие он просил детей писать сочинения о жизни. В том числе если они писали о литературе. Он хотел, чтобы они писали о том, что их волнует, тревожит и радует, что сказывается на них на пути к взрослению. Он хотел, чтобы они думали о том, что видят в окружающем мире, и умели рассказать об этом. И для того, чтобы это получилось, чтобы дети стали писать о сокровенных мыслях, о том, о чём они, возможно, не говорили даже с родителями и с друзьями (и при том не ожидая даже совета, как от психолога) – нужно было, чтобы они ДОВЕРЯЛИ учителю. Чтобы знали, что он не подведёт. Не раскроет имён, не высмеет. И чтобы они знали, что ему это действительно интересно, даже важно. Нужно было быть готовым самому раскрываться перед учениками – и при этом сохранять то, что тебе доверили. Вы представляете, какая это тонкая грань?
Сам Айзерман пишет, как он в течение многих лет проводил урок на тему «Моя реликвия». Он приносил в школу портфель с вещами из своей долгой жизни, важными лично для него, и рассказывал ребятам их историю. А потом просил написать об их реликвиях. Он просил писать об их первом трудовом опыте, о том, что они думают о происходящих в стране событиях. О том, как они относятся к деятельности Чичикова в «Мёртвых душах», что думают о поступке Пилата в «Мастере и Маргарите» и почему, по их мнению, Твардовский закончил стихотворение, начинающееся словами «я знаю: никакой моей вины», - словами «и всё же, всё же, всё же…»
И вот ещё что интересно: можно подумать, что Айзерман к старости достиг какой-то мыслительной нирваны, откуда можно просто созерцать смятение людских душ, увещевая «и ты прав, и ты прав, и ты прав…». Ничего подобного. Я знала его, когда ему было уже за восемьдесят, и у него сохранялся самый натуральный темперамент. Он мог взорваться. Он мог решительно сказать «это неправильно». Он ненавидел ЕГЭ по литературе (он и простой-то экзамен по литературе не любил) – именно за фальшь, за усекновение мысли, за приучение к клишированным формулировкам, за увод литературы от жизни, за то, что ЕГЭ приучает выдавать желательное проверяльщикам за действительное. Он много читал, и газетные статьи читал, и если кто-то был, по его мнению, радикально неправ – Айзерман говорил об этом страстно, а иногда и ехидно. И в то же время он был человеком совершенно незашоренным, непредубеждённым, мог цитировать и патриарха Кирилла, и Мариэтту Чудакову – если считал, что они правы.
Он и с учениками мог поспорить, но всегда, всегда при этом был деликатен: никакие личные обстоятельства учеников, могущие вызвать неловкость, не должны были выйти наружу. Для того, чтобы быть убедительным, у него были два оружия: честность и опыт.
Легко сказать – быть честным. Но что это значит на самом деле? Это значит вот что: уметь признавать свои ошибки. И перед самим собой – и даже перед другими. В книгах Айзермана не так уж редко встречается признание: «напрасно я это сделал», «теперь я понимаю, что это была ошибка». Но он и в классе мог рассказать, например, как ему стыдно за то, что он, говоря о «Поднятой целине» Шолохова, оправдывал раскулачивание. Понятное дело, ученики не требовали, чтобы он это говорил, они даже не очень понимали, почему он это говорит («ведь это было давно», «все так делали», «ведь вы в это верили»), но он-то говорил потому, что ему в самом деле было стыдно и то, что он «в это верил», в его глазах его не оправдывало. И много ли вы знаете людей, которые написали бы книгу, имели бы возможность её издать – но не отправили бы в печать, потому что «сегодня у меня самого многое из того, о чём написано в этой книге, на уроках не получается»? А вот Айзерман так и поступил с одной из своих последних книг. Это тот случай, когда отказ от действия, да ещё с объяснением причины, – Поступок.
Во-вторых, у него был колоссальный опыт. Не потому, что он прожил девяносто шесть лет и семьдесят лет работал. У него был опыт, потому что он хотел приобретать опыт. Он постоянно учился. Следил за работой коллег (особенно интенсивно – в те десять лет, когда работал в Московском институте усовершенствования учителей), читал книжные новинки, ходил на театральные премьеры, а кроме того – он очень много путешествовал по Советскому Союзу. Он исходил пешком и объехал на байдарке Мещёрский край, воспетый Паустовким. Он прошёл через горы из Северной Осетии в Южную. Он посещал литературные усадьбы и лично знакомился с писателями-современниками. И в путешествия, в походы он старался брать своих учеников. Даже несмотря на то, что, как он мне признавался, он всегда плохо спал в поезде. Но для него было важно, чтобы дети тоже приобретали опыт. Сейчас это практически невозможно: слишком много формальностей. Сейчас нам скажут, что дети зато свободно могут посетить «виртуальную экскурсию» - очередной суррогат жизни.
Перечитывая его книгу «Сочинения о жизни и Жизнь в сочинениях», я с удивлением обнаружила (в своё время не обратила достаточно внимания), что там в конце довольно много говорится о цифровизации, Айзерман даже успел дать это в качестве темы для сочинений своих учеников. Как же всё-таки многое он успел промерить этим своим барометром – сам он сравнивал такие сочинения со взятием крови на анализ: по каплям можно судить о том, что происходит в организме. И его книги можно читать человеку, которому не интересна педагогика, не интересна даже художественная литература – но интересны живые свидетельства эпохи. Потому что в этих книгах – те самые «капли», из которых, десятилетия за десятилетиями, слагалась картина жизни. Ученики писали сочинения Айзерману не только как ученики – они писали ему как люди.
Я бывала у него в гостях, и он мне показывал свою коллекцию ёжиков – ему нравились эти создания, одновременно безобидные и готовые к самообороне, и ему многие дарили ежей. Ещё ему нравился Дон Кихот – его символическое изображение Айзерман вынес на обложку ещё одной своей последней книги (она вышла в один год с «Сочинениями о жизни…») – «Педагогической непоэмы». Можно задуматься о том, в чём здесь может быть сходство. Как уже сказала: Айзерман совершенно не был наивен. Он бы не спутал мельницы с великанами. Он имел очень ясное представление о своей деятельности, её границах и возможностях. И всё же он где-то отождествлял себя с Дон Кихотом – может быть, из-за неудовлетворённости и неуёмности, может быть, из-за наличия внутреннего компаса, который упрямо показывал направление. Как и герою из Ламанчи, московскому учителю Айзерману было очень важно верить в то, что он делает, и соответствовать этой вере.
В своей книге он приводит разговор с учеником, который попросил его остаться после уроков.
«- Вам семьдесят лет.
- Мне больше.
- Тем более. Но вы работаете. Объясните, почему вы работаете.
- Я работаю, потому что это интересно, и потому что мне не светит перспектива жить только на пенсию.
Он был потрясён:
- Вам и н т е р е с н о работать?»
Айзерману было интересно работать. Ему было интересно жить. И он никогда бы не сказал, что работает из высоких побуждений, а деньги не важны. Собственно, интерес к работе – это тоже не бог весть какое высокое побуждение. И всё же то, что он сделал со своей долгой жизнью, оставаясь верным себе, – это высокое деяние.
Мы перестали общаться за годы до его смерти: этому способствовал и мой отъезд из Москвы и то, что я не люблю и не особо умею общаться по телефону, и, с годами, нарастание неловкости (в моей голове, по крайней мере). Сейчас я думаю об этом со стыдом и сожалением. Не сомневаюсь, что он бы понял.
Татьяна Шабаева
