18 декабря 2005 года. Этот день вошёл в историю не только Боливии, но и всей Латинской Америки. Чтобы понять масштаб произошедшего, давайте на секунду представим себя на месте боливийского обывателя. Всю вашу жизнь, всю жизнь ваших родителей, дедов и прадедов страной управляли белые. Не метисы, не мулаты, а именно белые потомки испанских конкистадоров и креольских землевладельцев. Иногда они надевали военные мундиры, иногда — дорогие костюмы с галстуками, но суть не менялась. Человек с индейским лицом мог быть кем угодно — прислугой, крестьянином, шахтёром, уличным торговцем, — но не президентом. Это была не писаная норма, но железное правило, нарушить которое не смел никто.
И вот в это самое «никто» превратилось в «Эво Моралес».
Утром 18 декабря участки открылись в восемь. К десяти утра выросли гигантские очереди. В высокогорном Эль-Альто, где температура даже летом не поднимается выше десяти градусов, люди стояли по три часа. Никто не жаловался. Старухи в шерстяных шалях доставали из котомок хлеб и термосы с мате. Молодёжь горланила лозунги MAS. В тропическом Чапаре, где когда-то начинали кокалерос, явка к полудню перевалила за 80 процентов.
Международные наблюдатели — от Организации американских государств, от Евросоюза, от правозащитных организаций — фиксировали происходящее с удивлением. Никаких нарушений. Никаких вбросов. Никакого давления на избирателей. Боливия, которую десятилетиями трясло от военных переворотов, показала образец демократического волеизъявления.
В штабе MAS в Кочабамбе царило напряжение, смешанное с осторожным оптимизмом. Моралес не сидел в отдельном кабинете, как полагается большому начальнику. Он ходил среди соратников, шутил, пил кока-чай из термоса. На вопрос журналистов, что будет делать в случае поражения, ответил коротко: «Вернусь на свою землю. У меня там кукурузу пора обрабатывать». Это не было позёрством. Человек действительно жил с доходов от своего участка и профсоюзной зарплаты.
Но возвращаться к кукурузе не пришлось.
Первые экзит-полы начали поступать около шести вечера. Цифры были настолько ошеломительными, что их побоялись оглашать сразу. 53,7 процента — такого в боливийской истории не случалось никогда. Чтобы выиграть президентские выборы в первом туре, требовалось набрать больше 50 процентов. С 1970-х годов ни один кандидат не мог этого сделать — вечно приходилось идти на второй тур, создавать коалиции, торговаться. А тут — абсолютное большинство. Безоговорочное. Сокрушительное.
Ла-Пас взорвался. Люди высыпали на улицы, не дожидаясь официальных результатов. Кастрюли, барабаны, петарды. На площади Мурильо, перед президентским дворцом, собралась толпа, которая не расходилась до утра. Пели гимн, размахивали уипалами и боливийскими флагами. Старый шахтёр из Потоси, с лицом, изрезанным морщинами, как горными трещинами, сказал в телекамеру: «Я думал, что умру, не увидев этого. Мой сын погиб под пулями в 2003-м. Но вот я дожил».
Это был не просто политический триумф. Это была смена эпох. Боливия — страна, где 62 процента населения идентифицирует себя как представителей коренных народов, — впервые избрала президентом индейца. Не человека, который «с пониманием относится к индейцам». Не либерального политика с одной бабушкой-индианкой. А самого что ни на есть настоящего. Того, кто пас лам, кто спал на земляном полу, кто говорит на аймара лучше, чем на испанском.
Мировая реакция была полярной. Уго Чавес в Каракасе позвонил одним из первых и кричал в трубку так, что было слышно в соседней комнате: «Эво, брат, мы это сделали!» Фидель Кастро прислал восторженную телеграмму. Лула да Силва из Бразилии и Нестор Киршнер из Аргентины поздравили сдержаннее, но тоже тепло. Вашингтон хранил гробовое молчание. В Белом доме, видимо, пытались осознать, как же так вышло, что все их усилия, все их деньги, все их угрозы — и такой результат.
Прошла неделя. Месяц. И вот настал день инаугурации — 22 января 2006 года.
Те кадры облетели весь мир. Президентский дворец Кемадо в Ла-Пасе. По традиции, на инаугурацию главы государства приглашают дипломатический корпус, политическую элиту, военных. Все при полном параде. Фраки, ордена, галстуки-бабочки. И в этот блестящий зал входит он.
Свитер. Простой синий свитер крупной вязки. Никакого галстука — помните детскую клятву? — никакого пиджака. На голове у него венок из листьев коки. Той самой коки, которую американские спецслужбы объявили врагом человечества. Той самой, за выращивание которой его крестьян убивали, арестовывали, избивали. Этот венок был не просто украшением. Это был манифест. Без единого слова он говорил: «Я — тот, кого вы пытались уничтожить. И вот я здесь. В президентском дворце».
Дипломаты переглядывались с выражением лиц, которое невозможно передать словами. Кто-то не знал, куда деть глаза. Кто-то нервно поправлял запонки. А Моралес, совершенно спокойный, подошёл к трибуне и произнёс речь. Говорил он не на кастильском испанском с мадридским прононсом, а на том испанском, на котором говорят простые люди — с индейскими интонациями, с паузами, с простыми словами.
«Я убеждён, — сказал он, — что мы начинаем новую эру. Эру, в которой коренные народы этой страны, веками исключённые и униженные, наконец займут своё законное место. Эта победа не моя. Она принадлежит шахтёрам, крестьянам, уличным торговцам, женщинам в рыночных фартуках, детям, которые пасут лам в горах. Я всего лишь их слуга».
Он также не забыл поклониться предкам. Прямо с президентской трибуны он произнёс несколько фраз на аймара — языке, который столетиями считался языком второго сорта, языком кухонь и полей. Теперь он звучал в главном зале страны. У миллионов боливийцев, смотревших трансляцию, слёзы текли по щекам. Они впервые слышали своего президента говорящим на их родном языке.
Накануне официальной церемонии Моралес совершил ещё один символический акт. Он отправился в древний город Тиуанако — колыбель цивилизации аймара, существовавшей задолго до прихода инков и испанцев. Там, на вершине пирамиды Акапана, старейшины провели ритуал инаугурации по индейским обычаям. Его облачили в тунику, на голову возложили головной убор из перьев, вручили посох власти. Это была альтернативная церемония — не для телекамер, а для духов. Для народа аймара она значила больше, чем любая конституционная процедура.
Так в одной фигуре соединились две легитимности. С одной стороны — демократические выборы, признанные международным сообществом. С другой — древняя традиция, уходящая корнями в доколумбову эпоху. Такого не было нигде. Даже в ЮАР, когда Нельсон Мандела стал президентом, это был триумф чёрного большинства — но Мандела всё же был юристом в европейском костюме. Моралес был кем-то иным. Он был живым воплощением того, что колониализм не смог уничтожить.
Реакция Латинской Америки была восторженной. Для континента, где до сих пор социальный лифт для индейцев и потомков рабов работает с чудовищным скрипом, инаугурация Моралеса стала символом надежды. В Перу, где кечуанское большинство точно так же оттёрто от власти, люди выходили на улицы с портретами Эво. В Гватемале, в Эквадоре, в Чили — везде, где есть угнетённые коренные народы, — эта новость звучала как гром среди ясного неба. Оказывается, можно. Оказывается, если не бояться, то танки и дубинки — не приговор.
Впрочем, сам Моралес иллюзий не питал. В первой же речи он предостерёг соратников: «Самое трудное — не победить, а построить новое. Мы выиграли выборы, но государство всё ещё в руках тех, кто нас ненавидит. Они будут мешать, саботировать, врать. Будьте готовы». Он знал, о чём говорил. Впереди его ждала настоящая война — за национализацию газа, за новую Конституцию, за само право существования индейского государства.
Но это всё будет потом. А пока — 22 января 2006 года, синий свитер, венок из коки на голове и человек с лицом пастуха, стоящий в мраморном зале президентского дворца. История сделала крутой поворот. И руль держал тот, кого ещё вчера называли «наркотеррористом».
