Смерть, которой не ждали
Когда 9 октября 1967 года радио сообщило, что Че Гевара убит в Боливии, мир разделился. Для одних – конец террориста. Для других – траур.
Левые интеллектуалы в Европе и США носили чёрные повязки, писали стихи, устраивали митинги. Для них Че был символом – красивым, далёким, почти плакатным. Фидель Кастро объявил в Гаване трёхдневный траур, а потом произнёс речь: «Они убили человека, но не убили его идеи».
Но никто – понимаете, никто – не ожидал того, что случилось дальше. Потому что настоящий культ родился не в столичных университетах и не в партийных кабинетах. Он родился там, где его меньше всего ждали: в боливийской глуши, среди индейцев-крестьян, которые при жизни Че его не поняли и не приняли.
Именно эти люди – безграмотные, нищие, затравленные – первыми зажгли свечи перед его фотографией. Именно они назвали его «святым Эрнесто». И именно они превратили место его гибели в место паломничества для бедняков.
Как это вышло? Сейчас разберёмся.
Тело, который не хотели хоронить
Вспомним, как власти Боливии поступили с телом Че. Они не просто убили его – они устроили публичную демонстрацию. Выставили в прачечной. Отрубили руки. Закопали в тайной могиле. Пытались стереть сам факт его существования.
Но получилось наоборот.
Фотография мёртвого Че в позе «Снятия с креста» стала самым тиражируемым снимком XX века. Её печатали в газетах, клеили на стены, перерисовывали от руки. Для католической Латинской Америки эта поза была не случайной. Каждый индеец, который ходил в церковь (а ходили все, даже те, кто тайно молился своим богам), сразу узнавал: распятый. Мученик. Христос в грязной рубахе.
Но самое интересное началось не в газетах, а в деревне Ла-Игера. Там, где стояла та самая школа.
Земля, политая кровью
По народному католическому поверью (которое официальная церковь не очень жалует, но закрывает глаза), место, где пролилась кровь невинно убитого, становится священным. Особенно если убитый не сопротивлялся, не проклинал палачей и умер с именем… с чем умер Че? С именем «Революция»? С «Фидель»? Нет.
Очевидцы (учительница Хулия Кортес и медсестра Сусана Ойнайда) рассказывали: последние минуты Че не кричал, не молился, не просил пощады. Он смотрел в глаза палачу. И тихо сказал: «Я знаю, ты пришёл меня убить. Стреляй, трус. Ты убьёшь только человека».
Для крестьянской психологии это поведение – идеальное мученичество. Ни страха, ни просьб, ни торга. Стоик. Человек, который победил смерть ещё до того, как пуля вошла в грудь.
И когда кровь Че пропитала землю у порога школы, крестьяне начали потихоньку брать эту землю. Горсть за горстью. Прикладывали к больным местам. Зашивали в ладанки. Рассказывали, что раны заживают, дети перестают плакать, скотина не дохнет.
Первое «чудо» случилось уже в 1968 году. Местная женщина по имени Доминга Силес, чей сын умирал от лихорадки, приложила к его лбу горсть земли с места казни – и мальчик пошёл на поправку. Соседи зашептались. И понеслось.
Официальная церковь, конечно, плевалась. Но кому какое дело до мнения кардиналов в Ла-Пасе и Риме, если твой ребёнок в жару бредит?
Откуда взялся «Сан-Эрнесто»
В католицизме есть любопытная вещь – народная канонизация. Формально святого назначает Ватикан после долгой бюрократической процедуры (два чуда, комиссии, адвокаты дьявола). А неформально – бедняки сами решают, кто заслужил быть святым. И плевать, что Рим говорит: «нет, он коммунист и атеист».
Для боливийских индейцев аймара и кечуа вся история с Че укладывалась в их традиционную картину мира.
Во-первых, культ предков и героев. Индейцы веками почитали вождей, которые боролись против испанцев. Тупак Амару II? Канонизирован народом, хотя церковь его прокляла. Че – просто новое воплощение этого архетипа. Белый, который стал индейцем по духу.
Во-вторых, синкретизм. Официально индейцы – католики. Но под каждой церковной иконой у них прячется своё божество. Пачамама (Мать-Земля), Инти (Солнце), Пачакути (переворот мира). Когда миссионеры привезли Христа, его просто добавили в пантеон. А когда появился Че – добавили и его.
В-третьих, визуальный ряд. У Че были длинные волосы (как у Христа на иконах), он носил бороду, он был худым и измождённым. Фотографии его тела стали идеальной «плащаницей».
И крестьяне начали называть его «Сан-Эрнесто де Ла-Игера» (Святой Эрнесто Игерский).
Иконы, которых не было
Тут в дело вступили художники. Самый известный – венесуэлец Коррадо Гелардини (кстати, итальянец по происхождению). Он в 1990-е годы создал серию работ, где Че изображён в классической иконографической манере: с нимбом, со стигматами, с молитвенно сложенными руками.
На одной из «икон» Че стоит рядом с Христом и держит серп и молот. На другой – он сам в терновом венце, с сигарой. На третьей – его окружают боливийские крестьянки со свечами.
Эти работы разошлись по всему миру. Но настоящие иконы делали местные кустари в Ла-Игере. Печатали на дешёвой бумаге лицо Че, сверху пририсовывали золотую кайму и свечки. Надпись: «San Ernesto, ruega por nosotros» (Святой Эрнесто, молись о нас).
Потом появились статуэтки. Их продают на рынках Эль-Альто и Ла-Паса вместе с фигурками Девы Марии и Сан-Мартином де Порресом.
Ватикан, конечно, бесится. Но что сделаешь?
О чём молятся святому Эрнесто
Вы думаете, боливийские крестьяне просят у Че мировой революции? Уничтожения капитализма? Победы пролетариата? Ничего подобного.
Они просят самые обычные, бытовые, выживальческие вещи.
— Чтобы скотина не подохла.
— Чтобы ребёнок сдал экзамен в школе (да, Че – ещё и покровитель студентов, потому что сам был образованным человеком, врачом).
— Чтобы муж бросил пить.
— Чтобы нашлась работа.
— Чтобы не выселили с земли.
Список «чудес» собирают местные катехизаторы (полуграмотные проповедники). Самый известный случай – история с шахтёром Луисом Мамани, которого завалило в шахте. Он пролежал под завалом трое суток, молился Че, и его откопали живым. Луис потом приехал в Ла-Игеру, поставил свечу и оставил каску у дверей школы.
Другая история: женщина по имени Фелисидад Кондори, у которой украли последних кур. Она не могла кормить детей. Поставила свечку перед картинкой Че – и на следующий день кур нашла (соседка вернула, сказала, что «сама не знала, зачем утащила»).
Научного объяснения нет. Но и спрашивать с голодной женщины, какое у неё доказательство, – просто свинство.
Здесь очень тяжёлая жизнь и надеяться не на кого, кроме святых.
Конфликт с официальной церковью
Местный епископ в городе Санта-Крус в 1970-е годы издал циркуляр: «Че Гевара не может считаться святым, он был убийцей и безбожником». Запретил священникам служить мессы у школы в Ла-Игере.
Результат? Народ перестал ходить к тем священникам, которые подчинились. А те, кто ослушался (а такие нашлись – обычно молодые викарии из бедных приходов), получили невероятную популярность.
Ватикан в 1990-е официально заявил, что «почитание Че как святого не соответствует доктрине церкви». Но и преследовать не стал – слишком чувствительная тема. В Латинской Америке Папа уже обжёгся на теологии освобождения, когда левые священники встали на сторону бедняков. Ещё один раскол им не нужен.
Так что сейчас ситуация заморожена. Церковь делает вид, что культа не существует.
А свечи у школы горят.
Маршрут святого
В 2000-е годы, когда Эво Моралес стал президентом Боливии, культ Че получил государственную поддержку. Моралес – сам индеец-аймара, кокалерос, левый. Для него Че – не просто мученик, а идейный вдохновитель.
При Моралесе была создана официальная «Рута Че» (El Camino del Che) – туристический маршрут от Валье-Гранде до Ла-Игеры. 120 километров через горы и сельву. По дороге стоят указатели: «Здесь отряд переправлялся через реку», «Здесь был бой», «Здесь Че писал свой дневник».
Каждый год 8-9 октября тысячи людей (в основном молодёжь, левые активисты, но и просто паломники) проходят этот маршрут пешком. Не на автобусах – ногами, как шёл Че. Часто босиком. В Ла-Игере они ночуют на полу в школе (там сделали общежитие), зажигают свечи, читают стихи, поют песни. Иногда плачут.
Правительство Эво даже потратило деньги на реставрацию школы. И на музей. Там лежат экспонаты: разбитая винтовка Че, его фляжка, носилки. И рядом – иконы со свечами.
Смесь музея и храма. Как в средневековье, когда мощи святого хранились в той же раке, что и его доспехи.
Святой для тех, кого забыло государство
Почему вообще беднякам понадобился свой святой? Ведь у них уже была Дева Мария Гваделупская, был Сантьяго Матаморос (убийца мавров), был Сан-Мартин де Поррес (мулат-целитель).
А вот зачем.
Потому что официальные святые – они из книжек. Они жили тысячу лет назад, говорили на латыни, их жития писали монахи, которым не приходилось вставать в четыре утра, чтобы идти на шахту, где тебя раздавит порода. А Че – он свой. Он жил недавно. Он тоже был голодным, тоже мёрз в горах, тоже задыхался от астмы и шёл дальше.
У Че нет посредников между ним и бедняком. Не надо идти к священнику, платить за молебен, выслушивать нравоучения. Просто поставь свечу перед картинкой. И попроси.
И главное – Че никогда не предаст. Он умер, потому что не предал. Потому что мог бы бежать, мог бы сдаться, мог бы торговаться. Не стал.
Для народа, которого предавали все – испанские конкистадоры, креольские элиты, американские империалисты, продажные президенты, – это бесценное качество.
Здесь не живут, а выживают и надеяться не на кого, кроме святых.
И святой Эрнесто никогда не откажет.
Послесловие: два Че
В мире сейчас два Че Гевары. Один – для богатых. Плакат в спальне студента-бунтаря из обеспеченной семьи. Логотип на футболке, которую шьют дети в бангладешских подвалах. Символ «стильного протеста», который ни к чему не обязывает.
Этот Че – фальшивый. Сделанный для «контролируемого протеста» молодёжи.
Второй Че – для бедных. Иконка за копейки на рынке в Эль-Альто. Свечка в старой банке. Потертое фото в доме без электричества. И молитва, которую никто не записывал в молитвословы, но которую знает каждая индейская женщина:
«San Ernesto, que moriste peleando por los pobres, ayúdanos. No tenemos nada, solo a ti».
(«Святой Эрнесто, ты умер, сражаясь за бедных, помоги нам. У нас ничего нет, кроме тебя»).
Вот это – настоящий культ. Без глянца, без рекламы, без одобрения власти (хотя при Моралесе он стал почти официальным). Просто мозолистые руки, грязные колени и глаза, полные отчаяния и надежды.
И да, религия – опиум народа. Но, как я уже писал, полностью цитата Маркса звучит так: «Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа»
И если человек находит утешение в образе партизана-астматика, который двести лет назад… нет, всего шестьдесят лет назад… умер в сельве, потому что не смог пройти мимо чужой боли – кто мы такие, чтобы осуждать?
Потому что у них очень тяжёлая жизнь и им не кого надеяться, кроме святых.
И святой Эрнесто их слушает.
