Понятно, что газовая война, в ее нынешнем развитии, - очередной нокдаун «путинской России».

Поскольку другой России (без кавычек) в политическом плане у нас пока нет, каждый такой удар нужно оценивать дифференцированно и смотреть – бьет ли он собственно по тупиковой путинской модели или по государственности как таковой?

В данном случае, все же больше первое, хотя и без второго не обошлось.

Национальные интересы затронуты в одном болезненном пункте: Россия претендует на статус региональной сверхдержавы на постсоветском пространстве. А этот статус предполагает способность самостоятельно разрешать конфликты в той сфере, на влияние в которой ты претендуешь. Сейчас же мы видим, как обе стороны призывают в арбитры Европу. Россия и Украина выстраиваются в ряд как два повздоривших сателлита.

Это прочтение ситуации будет особенно наглядным в том случае, если «миротворческий саммит» состоится все же где-нибудь в Праге или Брюсселе.

Вместе с тем, в российской политике все минувшие годы была заключена еще одна претензия – претензия на роль гаранта энергетической безопасности Запада. Сегодня эта роль провалена окончательно и бесповоротно.

И вот об этом сожалеть уж точно не стоит.

Если Европа снизит свою зависимость от России, то Россия сможет снизить уровень своих обязательств перед Европой. В этом смысле, мы кровно заинтересованы в диверсификации европейского энергопотребления – это позволит пустить дефицитный газ на нужды российской экономики.

Если Европа окончательно растопчет мечты российской газовой элиты и заблокирует обмен активами в энергетической сфере, то единственным способом качественного повышения нормы прибыли от природного газа станет его переработка и продажа продукта, а не сырья.

Вообще, экспорт природного газа в Европу необходимо постепенно сворачивать и переходить на продукты передела. Об этом у нас писали не раз, в том числе – совсем недавно.

Несомненно, это означает, что пора распрощаться с любимым детищем путинской дипломатии – геополитикой газопроводов. Экспортные трубы следует рассматривать как атавизм. Он может функционировать, но именно что остаточно. С ним не следует связывать никакой перспективы.

Сегодняшняя газовая блокада – прекрасный повод это осознать, которым, правда, пока никто не готов воспользоваться. Наоборот, все надежды возлагаются на прокладку новых трубопроводных маршрутов.

Но для того, чтобы создать новую конфигурацию газового транзита, защищенную от украинского шантажа, необходимы вложения ничуть не меньшие, чем вложения в индустрию переработки.

Энергетическая индустриализация – в чем-то даже более экономичный проект, чем газовая геополитика.

Собственно, последняя, со всеми ее триумфальными планами северных и южных потоков, чудовищна именно тем, что мы затрачиваем уйму сил и средств на то, чтобы оставаться, как и прежде, в своем сырьевом капкане.

В этом смысле, она представляет собой исторический соблазн. Будоражит воображение, но не оставляет ни единого шанса на развитие.

Уже не в первый раз убеждаюсь, что левые критики консерватизма бывают еще более поверхностны в понимании предмета, чем его апологеты из ЕР.

Эта поверхностность – в чем-то вынужденная. Она призвана оправдать то заведомое пренебрежение к консервативной мысли, которое исторически присуще марксизму.

Марксизм заострен против другого врага – против либерализма, т.е. в некотором роде, против рынка, возведенного в ранг идеологии. А консерватизм – альтернативная марксизму идеология ограничения рынка.

Направление антилиберальной атаки дотошно проработано – здесь есть систематика, есть теория и благородный пафос. От консерваторов же марксисты привыкли отделываться дешевыми инвективами.

Их логика примерно такова: зачем вдумываться в философию феодально-аристократической реакции, если она (на момент восхождения марксизма) уже сметена с арены истории либеральной буржуазией? Вот настоящий противник, с ним и следует разбираться.

Но ссылка на классовую обусловленность идей не отменяет необходимости разбираться в самих идеях. Понимание этого простого принципа отличает научную критику идеологии от вульгарной. В этом значении, марксистская критика консерватизма была именно вульгарной, увы.

Интересно, что за это пренебрежение – непросвещенное пренебрежение консервативной мыслью – марксистам отомстил фашизм.

Да, я в курсе, что фашизм не имеет ничего общего с консерватизмом – так принято считать. Но если иметь в виду классический, итальянский фашизм, а не «расовый эксперимент» Гитлера, то, по большому счету, он представлял собой не что иное, как соединение консервативной мысли с футуристической эстетикой и методами уличного террора.

Кстати, сама возможность этого соединения была предопределена как раз участью консерватизма как идеологии побежденного класса (земельной аристократии), идеологии, потерявшей своего социального «родителя», беспризорной, но не погибшей в бурях современности.

Запомним это на будущее: идеология мертвого класса – совсем не обязательно мертвая идеология. А может быть, даже совсем наоборот – идеология, обладающая особым взрывным потенциалом.

Так вот, в плане мысли в фашизме нет практически ничего, кроме консервативного интеллектуального багажа. И именно с помощью этой начинки он пытается преодолеть марксизм – местами небезуспешно.

Вот, например, что пишет о логике этого преодоления Стернелл Зеев:

"Фашистское видение мира приобрело собственную форму тогда, когда был достигнут вывод, что человеческая жизнь может быть изменена без вторжений в социальные и экономические структуры. Это была идея, до которой революции восемнадцатого и девятнадцатого веков никогда не додумывались. Она была основана на допущении, согласно которому, как сформулировал Хендрик де Ман, "понятие эксплуатации является этическим, а не экономическим". И если это так, "достаточно, для того, чтобы покончить с ней, дать каждому чувство того, что он работает на благо страны и состоит на службе дела, которое выше каких бы то ни было частных интересов. Словно чудом, эксплуатация и отчуждение исчезают. <…> Именно в этом заключался основной аспект принципиальной новизны фашизма и его привлекательности".

С марксистской точки зрения эта интерпретация выглядит однозначно: капитал «разводит» пролетариат с помощью миражей надклассовой солидарности.

Но давайте вспомним, разве не так была «решена» проблема эксплуатации в СССР? Норма отчуждения прибавочного продукта только возросла, но вот социальное отчуждение было во многом преодолено – в точности благодаря описанному Зеевым «фашистскому» механизму.

И это преодоление эксплуатации заключалось не только в «коллективистской» риторике, но в логике инвестирования прибавочного продукта. Он не приватизировался, а, хорошо ли, плохо ли, социализировался – вкладывался в основные фонды, инфраструктуру, в том числе, социальную, превращался в «общественный капитал».

За счет этого общественного капитала, как известно, наша страна живет по сей день. Известно также, что сегодня он работает в частных, даже не классовых, а клановых интересах.

В этом – основа левой повестки в нашей стране. Но именно в этом, как это ни покажется странным, причина того, что эта левая повестка не является и не должна являться марксистской.

Ведь корень проблемы не в том, что некто эксплуатирует наш труд, а в том, что этот некто узурпирует общественный капитал, включающий и овеществленный труд наших предков, и землю с ее недрами.

Но какое отношение мы нынешние имеем к тому, что добыто предшествующими поколениями (и кстати, не только трудом, но и правом завоевания)? На каком основании мы можем говорить об узурпации того наследственного капитала, который по праву принадлежит нам?

Марксизм не отвечает на этот вопрос. Он интересуется трудом, но не интересуется наследованием. Наследованием интересуется консерватизм – с самых своих истоков.

Тему наследственного капитала как стержня экономической жизни (в том числе, нематериального, невещественного капитала, такого, как знания или язык) разрабатывал Адам Мюллер. Безземельный идеолог земельной аристократии.

Ему принадлежит интересный афоризм о том, что миссия «благородного сословия» «состоит в том, чтобы здесь и теперь защищать от отдельных лиц общую свободу».

Благородное сословие приказало долго жить. Но, опять же, идеология мертвого класса – не всегда мертвая идеология. Запрос на защиту наследственного капитала (как основы общей свободы) остался и приобрел новый масштаб, перейдя с семейно-династического на национальный уровень. Теперь это миссия национального государства.

И понимание этого факта ведет не к «властепоклонству», которое часто инкриминируется консерватизму, а к жесточайшей требовательности по отношению к государству, которая недоступна сегодня либералам или марксистам.

Именно так. У каждой из трех больших идеологий – либерализма, марксизма, консерватизма – есть свои основания для того, чтобы быть требовательными к власти.

В либеральной модели таким основанием являются налоги: «мы платим налоги, следовательно, можем спрашивать с тех, кто ими распоряжается».

В марксистской – эту роль играет прибавочная стоимость: государство как агент капитала живет за счет прибавочного продукта, созданного нашим трудом.

В консервативной логике, требовательность к государству основана на том, что оно распоряжается совместным наследством (напрямую или определяет правила его использования).

Каждое из этих трех оснований, несомненно, имеет полное право на существование. Вот только в сегодняшней России первые два из них абсолютно фиктивны.

Мы предъявляем свой счет сегодняшнему государству не потому, что мы налогоплательщики. И не потому, что мы трудящиеся. А потому, что мы наследники, потому что мы консерваторы.

Если националисты ждут от московских гастарбайтеров всего лишь парижских погромов, то исламисты, ни много ни мало, - революции. В этом убеждает текст Гейдара Джемаля на АПН.

Автор говорит, что считает мигрантов законопослушными и лояльными России соотечественниками. Но вся логика его аргументации говорит об обратном.

Особенно в той части, которая касается стабильности в Средней Азии. Тезис Джемаля состоит в том, что массовые депортации «нелегалов» приведут к свержению среднеазиатских режимов, что, вроде бы, очень опасно для России.

Опасно или не опасно – нужно говорить отдельно, я лишь отмечу несколько выразительных неувязок:

1. Если на территории России гастарбайтеры, даже в условиях кризисной безработицы, по его мнению, совершенно безобидны, то у себя на родине они вмиг превращаются в мощную, разрушительную армию, сметающую государственный строй и общественный порядок. А также в передовой отряд наркомафии, США и НАТО.

Геополитический алармизм автора, конечно, понятен. Непонятно одно: если США одержимы намерением использовать армию мигрантов против России, то почему бы им не реализовать это намерение прямо на месте, то есть в самой России, не дожидаясь мифических депортаций?

2. Средняя Азия для России важна, кто бы спорил. Существует вполне очевидный способ упрочить там российские позиции и одновременно занять лишнюю рабочую силу. Это инвестиции в трудоемкие производства и создание инфраструктуры в регионе (транзитной, что особенно интересует РФ, и любой иной).

Удивительно, но именно это решение – оптимальное для долгосрочной стабильности Средней Азии – отвергается в тексте как неудачное.

3. Что говорить о презренной стабильности, если даже возможное свержение столь нелюбимых им номенклатурных режимов не кажется Г.Джемалю достойной компенсацией за вынужденный отъезд «гостей» из России?

В самом деле, если возвращение мигрантов в государства Средней Азии или Закавказья приведет эти государства к революции (причем, в отдельных случаях, с ярко зеленым оттенком), то почему идеолог революционного ислама не потребует от Кремля скорейшей депортации мигрантов на родину? Ведь революция – это как раз то, чего он хочет?

Это было бы логично. Но, по всей видимости, несколько миллионов озлобленных нерусских мужчин – слишком ценный ресурс, чтобы допустить его «расходование» где-то на периферии. «Передовой отряд пролетариата» должен выполнить свою историческую миссию здесь, в России. Действительно, при надлежащей организации это будет вполне себе московская «Хезболла».

Другое дело, что «надлежащая организация» - вещь в наши дни очень редкая.