Охота и политика - в контексте политической антропологии темы очень существенные. Совершенствование искусства охоты происходит параллельно с совершенствованием политического искусства.
     Что такое политика как искусство? Отнюдь не только пресловутая дрессировка возможностей. Это искусство противопоставлять цивилизацию природе, а животное человеку. Охотничья деятельность самое древнее и самое страшное по-своему из политических искусств, это наиболее брутальная форма культивации отличий между животным и человеческим. Охота, по сути, выступает ритуалом, воспроизводящим сценарий выхода из естественного состояния, а шире сценарий конфликта своей первой и второй натуры. Охотясь, человек убивает не столько конкретное животное, сколько абстрактную "тварь". 
     Вместилищем этой абстрактной "твари" является не "окружающая среда", "тварь" коренится в самом человеке. То есть охотясь за животными, человеческое существо нацелено на истребление "твари" внутри самого себя. Проблема, однако, в том, что происходит подмена, в рамках которой получающаяся в результате этого символического убийства "тварь" оказывается намного монструознее той твари, которую предполагалось убить. Основной конфликт таков: с одной стороны, человеки-волки, пожирающие друг друга в естественном состоянии, с другой - человек, который сам себе Левиафан, то есть искусственный супер-зверь.
     Что лучше в данном случае - вопрос бессмысленный, ибо "естественное" и "искусственное" чередуются здесь в круге бесконечной инверсии. Для меня существенно то, что искусственный зверь всё равно остаётся зверем, даже в своём мягком "экологическом" понимании (за которое ратовала на ток-шоу Светлана Конеген), а также то, что упорный поиск человеческого в человеке неизменно оборачивается повышением ставок бесчеловечности, в каком бы "гуманитарном" обличье она о сбе не заявляла. 
     Все современные идентичности конструируются в логике эксперимента по созданию невиданной зверюшки, будь то, например, "гей", образ которого возникает на пересечении двух линий: феминистско-эмансипаторской ("Мы круче мужчин") и эколого-охранительной ("Всё, что естественно, не безобразно").

Новая статья Кралечкина посвящена моде на криптофашистских авторов, теоретиков консервативной революции: Шмитта, Юнгера, Фрайера. Явление действительно примечательное - указанные авторы заполнили собой полки книжных магазинов, вытеснив Делёза и Деррида. Почему Кралечкин воспринял это как "ужас-ужас-ужас", то есть, собственно, как "фашизм, который прошёл", в общем, понятно: речь идёт о столкновении двух кланов переводной философии - германофильского и франкофонского.
     Франкофоны ближе к левому либерализму и "актуальному искусству", германофилы - к университетской кафедре и правому консерватизму. У вторых академическая привычка демонстративно отставать от моды, чутко следя за её колебаниями и своевременно на них реагируя, у первых старомодный модернистский комплекс, связанный с желанием "бежать впереди планеты всей" и отставать на каждом первом повороте. Роли хорошо знакомые, состав труппы вполне "сыгранный".
     Коллективный германофил-"филиппов" по чуть-чуть оттягивается, коллективный франкофон-"кралечкин" как может затягивает (и эта статья настоящего Кралечкина переполнена длиннотами в стиле классика дореволюционной литературы Шелера-Михайлова).
      Представители обеих кланов предельно нравоучительны с той лишь разницей, что франкофоны в большей степени учать тому, что, по их мнению, надо делать, а германофилы - тому, что делать не надо. Франкофоны переносят в политику академический стиль, переводя идеологическую топику в режим софистической игры в кви про кво. Германофилы отвечают на это тем, что уподобляют политическую борьбу академическому подсиживанию ("Вы слышали, как А обошёлся с В? А у В даже не хватило сил хлопнуть дверью!"). 
     Оба клана едины в одном: мысля себя жрецами, стоящими у истока, где политическое сливается с неполитическим, они делают всё, чтобы политика обходилась без теории, параллельно лишая теорию какого-либо политического значения. Что со Шмиттом, что без оного, что в непосредственной близости к кафедре, что на отдалении от неё, они взыскуют жалованной суверенности и чрезвычайных полномочий в области свободного мышления, где всё это совершенно избыточно. Мне приходит в голову сразу несколько образов, в которых соединяются обрисованные причудливые устремления. Это и образ пророка, посаженного на хозяйство, и образ феодальчика с амбициями громовержца, и, наконец, образ вотчинника, который по совместительству исполняет обязанности Дельфийского Оракула.
     Образы кажутся затейливыми, однако в итоге торжествует неофедольное понимание науки и политики, с точки зрения которого они выступают всего лишь источником стаусной ренты. И находится ещё кто-то, говорящий про конфликт поколений в академической среде?!